Львиными тропами

Марэк смотрел в след улетающему дракону и давил рвущиеся из груди горестные вздохи, переживая за очередное расставание, ведь со злополучного селя супруги почти и не виделись: Рэй целыми днями, с рассвета и до темноты, таскал с предгорной реки воду для нужд стойбища, а по ночам дрых, как убитый, землетрясением не добудишься, ел даже едва-едва, с полузакрытыми спящими глазами. — Возвращайся скорее, любимый, — шептал гривастый парень в прижимаемую к губам ладонь: — Я так сильно по тебе соскучился… Занятый внутренними переживаниями, он не слышал приблизившихся шагов, и аж подпрыгнул, ощутив прикосновение к локтю. — Кто?! — рыкнул, крутанувшись на пятках. И оказался нос к носу с Ирис. Жена Найра отпрянула в испуге, взъерошивая шерсть и невольно оскаливаясь, и оба застыли в принятых невесть когда боевых стойках, меча по икрам бесящимися хвостами, с выпущенными, готовыми ударить когтями. Первой опомнилась львия. — Вот ведь, — мяукнула она, отступая, расслабилась и уронила руки вдоль туловища. А потом улыбнулась печально, будто извиняясь. Марэк смущенно, со всей возможной поспешностью, прибрал клыки. — Э-э-э, — вякнул красавец, — да. То есть — я не хотел… Ирис муркнула совершенно по-кошачьи, горлом, и ее хвост угомонился, опускаясь к траве, лишь кончик с пушистой кисточкой покачивался туда-сюда. — Мелочь, — ответила голубоглазая гривастая, щуря веки: — Это у нас в крови, от диких предков наследство. Кот кивнул, соглашаясь, и тут же вновь напрягся, осененный внезапной догадкой: что именно делает львия, беременная, чужая мать и жена, у его тшуми в рассветный ранний час? Неужто просто гуляет? Ага… Заняться ей больше нечем. — Я к тебе, — подтвердила Ирис, не дожидаясь, пока Марэк озвучит народившийся вопрос, — на десяток слов, — оглянулась через плечо, и добавила, — без посторонних. Кот сморщился, словно полный рот клюквы разжевал, и резко и немедленно возмечтал провалиться сквозь землю: понял, не дурак, о чем, а точнее, о ком, будет предстоящий разговор. Но — жена Найра имела право знать правду о супруге… — Пошли, — решился парень, помявшись и прижимая уши: — К реке — там нас вряд ли подслушают. …Он бы и хвост тоже поджал, честно, но сумел удержать недостойный воина детский порыв. Пусть Найр поджимает, когда любимая его скалкой по башке влупит, лично Марэк в подлости лекаря не виновен ни на шерстинку, собственных грехов на душе — выше тшуми… Занятые невеселыми мыслями, оба гривастых не заметили тонкой, крадущейся за ними в некотором удалении фигурки. Парнишка ступал совершенно бесшумно, легонький и ловкий, его двухцветные, — белые пряди перемежались в покачивающемся на макушке в такт движениям хвостике с каштановыми, — волосы трепал ветер. Дари замер, прижавшись лопатками к стволу столетней сосны, заткнув рот кулаком, буквально в трех шагах от мостков, и жадно прислушивался к беседе не подозревающей о его присутствии пары. Грудь пегого поднималась и опускалась бурными рывками, сведенное спазмом горло не издавало ни звука, а губы давно уже окрасились алым — прокусил, бедный, не чуя боли, кожу костяшек. Парнишке удалось подобраться к сидящим на бревне очень близко, пользуясь прикрытием кустов, и разобрать почти каждое произнесенное Марэком и Ирис слово. — Великие духи, — шептал он про себя, широко распахнув сухие, воспаленные после проведенной без сна ночи глаза, будто заклинание, вновь и вновь, как заведенный, — великие духи… Наконец, Дар решил, что узнал вполне достаточно, да и не мог больше стоять на месте — распирающий изнутри гнев требовал немедленных действий. Отлепившись от пачкающей смолой коры, парнишка зябко передернул плечиками, бросил в сторону гривастых совершенно безумный взгляд и шустрой змейкой юркнул обратно в заросли. Ни единая веточка не хрустнула под его обутыми в мягкие замшевые сапожки ногами. Убедившись, что отошел достаточно далеко и до сих пор не замечен, пегий позволил себе глухо простонать, просто, чтобы не разорвало от клокочущей под ребрами ярости в клочки, еще раз оглянулся, и бегом рванул к стойбищу. ничего не соображающий от потрясения, Юный мститель спешил восстановить справедливость по собственному разумению. Он мчал, спотыкаясь о кочки и валежник, перескакивая через ямы и огибая пни, в любой миг рискуя кувыркнуться или, напоровшись на сук, остаться без глаза, ослепленный и оглушенный, захлебываясь огромной, невыносимой жаждой — вонзить кинжал в сердце покусившегося на самое дорогое врага. Бредущий по тропе, толком не проснувшийся Миха едва успел отпрыгнуть прочь, роняя пустые ведра, и проводил парнишку недоуменным восклицанием. — Что за «на»? — спросил рыжий вдогонку стремительно промелькнувшему ярко-голубому пятну узкой спинки, выдергивая из-за пояса топорик и замирая в позе «осторожность». «Может, хищник какой забрел в окрестности да напал на мальчишку, ишь, как драпает, лапочка, аж пятки мелькают?» …Но вышедшие из-за прикрытия деревьев гривастые не были ни медведями, ни тиграми… — Чего застыл и рот раззявил? — совсем не любезно, впрочем, как обычно, в несколько хамской манере, осведомился Марэк, выпялившись на рыжего в ответ: — Духа предка повстречал? Миха клацнул зубами и опустил уже занесенный для удара топор. — Бля, — с облегчением выругался воин, — это вы… Марэк, тем временем, прищурился на торчащий у тропы куст шиповника, мяукнул и снял с ветки обрывок тонкой ткани. — Сухая, — сказал он, ни к кому не обращаясь: — Совсем сухая. Зрачки кота на мгновение расширились настолько, что исчезла радужка, и вновь превратились в черные щелки. — Дари? — едва слышно спросил у кусочка льна львинен: — Ох ты, бля… А ведь и правда, только у Дара в стойбище была такого цвета рубашка, парнишка сшил ее из привезенного раскосым супругом с торгов обрезка, и бисером разукрасил, по рукавам, вороту, и подолу, выложил умело переплетение красного и зеленого узоров… Вот он, бисер, осыпается с оборванных ниточек под пальцами…  — Нет, — выдохнул Марэк, роняя лоскуток и вздыбливая гриву. — Нет, Дар, не надо… — Я успею! — выкрикнул мохнатый парень в лица ничего не понимающих друзей. — Я обязан! И, взметнув хвостом, галопом рванул к стойбищу. — Куда это он? — вякнул рыжий. Ирис пошевелила ушками, и протянула в задумчивости. — Сухая?.. Дари?.. — куснула губу, не отрывая взгляда от валяющейся у ног тряпочки, тоже, толчком, сообразила — и ужаснулась в предчувствии крови. — Перед самым рассветом дождь шел, — проговорила обреченно. И добавила, пошатнувшись, с отчаянием безнадежности, — только бы Мар не опоздал… Он же быстрый, он добежит… Когда Марэк захлебывающимся вихрем вломился в стойбище, все уже закончилось: скрученный перекинувшимся Котей пегий бился, выкрикивая ругательства, пытаясь разжать стискивающее тело кольцо драконьих лап и обдирая кулачки об острые чешуи, возле сидящего на земле у входа в тшуми, с торчащей из плеча рукояткой кинжала, Найра хлопотала Мэйра, а на шум и вопли вовсю собирался потревоженный степной народ. — Ненавижу!!! — не щадя голосовых связок, диким зверем выл Дари, извиваясь: — Отравитель!!! Сдохни, тварь!!! Голыми руками придушу!!! Котя, сволочь, пусти!!! Я его сейчас убью!!! Кот перехватил мечущегося, невменяемого пегого за запястья и сжал, не позволяя еще больше калечить и без того израненные в мясо кисти. — Принесите кто-нибудь вина, чего пялитесь?! — рыкнул гривастый воин на столпившихся вокруг кочевников. — Не видите, у него истерика?! Впечатленные соплеменники дружно отшатнулись и попятились. — Вина, — зашелестели. — Вина сюда… Стайка ребятни шуганулась веером, вспугнутыми воробьями, среди мелькнувших детских головок кот приметил две рыжие, и зашипел: эх, не следовало приемышам пегого видеть родителя в подобном состоянии… Мальчишки вернулись очень быстро, Мав тащил пузатую, зеленого стекла, бутылку, Миррик — глиняную тяжелую кружку. — Пропустите! — умоляли сыновья Эриха. — Да пропустите же! Степняки расступались, давая рыжикам проход, и сразу за их спинами снова смыкались стеной. — Держи крепче, — велел Марэк едва справляющемуся с Дари оборотню и мысленно поражаясь проявляемой пегим, таким худеньким и хрупким с виду, силе. Дар извернулся хищной змеей и, неожиданно для обоих пленителей, вцепился зубами в единственное не защищенное броней из чешуи место дракона — мягкий, влажный нос. Котя болезненно охнул и разжал хватку. Вот только Марэк, бдящий на страже, не позволил пегому немедленно ринуться к Найру — словил в воздухе, из прыжка, коротко, скользящим по виску, оглушил и перекинул, поплывшего, через плечо. — Представление закончено, — сообщил львинен соплеменникам, обнажая в оскале белоснежные на фоне черной шерсти иглы клыков и придерживая обвисающего безвольной тряпкой пегого под жопку ладонью: — Мы — до дому. Счастливо оставаться. — И, жмущимся с двух боков сыновьям Эриха, почти ласково, — за мной, молодняк! Толпа опять покорно расступилась, пропуская идущих. Марэк шагал, не глядя по сторонам, мрачнющий, беспрерывно тихо рычащий горлом, и казалось, гривастому красавцу абсолютно плевать на всеобщее проявляемое внимание. Львинен уже занес ногу через порог родного тшуми, когда в небе захлопали крылья — и на площадку между жилищами-конусами, взметнув едкое облако пыли, приземлился серый громадный ящер. С пустым, — это кот заметил сразу, — седлом на спине. — От ведь, — от сердца высказался гривастый вождь, — да-да, именно вождь, вы не ослышались, дернув кадыком. — Еще одна радость… И как теперь дальше? — перевел сбившееся дыхание, скривил рот и ответил сам себе, огромным напряжением воли задавив готовое затопить душу отчаяние, — авось, и справимся. Не маленькие. — Глотай, бестолочь! — приказал Марэк трепыхающемуся с прижатыми руками Дари, властно и неумолимо: — Глотай, или придушу! Пегий всхлипнул, подавился наполнившим рот вином и глотнул. — Еще!!! Дар забился, пытаясь вывернуться, но Рэй лишь сильнее сжал его растерзанную голову в ладонях. — Не хочу! — протестующе забулькал пегий: — Не буду! Кот фыркнул и вздыбил гриву. — Тогда, бля, тони на хуй, — милостиво разрешил он. И вновь наклонил кружку. Разумеется, часть вина все-таки проливалась мимо, но кое-что Дари перепало, иначе точно б захлебнулся и помер… И этой части вполне хватило. Через две лучины пегий перестал выть и отбиваться, а еще через парочку уже был пьян в драбадан и горько рыдал, расслабившись, укачиваемый львиненом в объятиях. — Вот и хорошо, — шептал ему Марэк, утешая, — вот и славно… Давай-ка еще руки тебе перевяжем, и спать… Странно, но Рэй совсем не ревновал любимого мужа, ни капельки. Пока тот чмокал покорно подставляющего под нежности мордашку парнишку, оборотень лишь улыбался с невероятным облегчением, да стелил постель. — Ложись вместе с ним, — посоветовал он коту: — Так проще будет. Гривастый согласно кивнул и пристроил тянущегося за лаской хмельного пегого в мягкий ворох мехов. Оказавшийся под теплым львиньим боком, Дар вдруг оживился и шумно запротестовал, резко трезвея: — Э-э-э, я не буду с тобой трахаться, Мар! Пусти! Кот пришикнул на глупого и утянул обратно. — И не надо, — ответствовал: — Мы давным-давно уже — просто друзья, забыл? Пегий полупил туманно из-под ресниц, поразмыслил и — оскорбился, совершенно по-женски. — Как это — не надо? — вскрикнул он возмущенно, срывающимся голоском, оттолкнул гривастого, и порывисто сел: — Я что, некрасивый? Ты меня не хочешь? Марэк малость поразглядывал бывшего любовника и честно ответил: — Красивый. Еще какой красивый. Мечта. Дари повозился, вздернул коленки и окончательно утвердился на пятой, возжелавшей греха, четверо суток не иметой точке. — Аж в заднице свербит, — сообщил он, вздергивая бровки домиком и прикрывая краем одеяла откровенно выпирающий желанием пах: — Но — воздержусь. Я — замужний. Только Наю можно меня ебать. Кот тихо мяукнул, давя приступ смеха, а пегий продолжил, взмахивая перед носом львинена перемазанной запекшимися кровавыми разводами изящной кистью: — Я больше не раб, Марэ, сам решаю, кому коленки раздвигать. …Как будто Марэк спорил… Рэй молча протянул тоскующему чужому супругу ополовиненную бутылку. Дар обхватил губами горлышко, глотнул — и отстранился. — Хва, — попросил заплетающимся языком: — Чего-то я совсем… А мне еще Наю отвар варить. …Рэю, наконец, удалось поймать правую руку пегого, и обмотать первым витком бинта… — Болит, — пожаловался в пространство Дари, не пытаясь высвободиться. — Жжет прям огнем. «Повелитель небес» поцеловал Дари в предъявленные губы и ловко закрепил повязку узелком вокруг худого, торчащего косточками запястья. — Пройдет, — уверил: — Вторую руку давай. Дар сам и добровольно вручил оборотню левую верхнюю конечность, и осоловело наблюдал за процессом бинтования. — Я поранился, — нежданно дошло до чудони. — О Котькины чешуи. Они ужасно острые. Марэк подхватил внезапно оплывшего кучкой пегого и аккуратно опустил на спальник. — Спи уже, — вздохнул. — Сп…лю… — с готовностью подтвердил Дар, смежая опухшие веки. Несколько ударов сердца, стон, и напереживавшийся бедняжка, покопошившись, свернулся в клубочек вокруг коленки оборотня, пробормотал нечто совершенно неразборчивое, и затих. — Готовый, — понятливо хмыкнул Рэй, заканчивая наложение повязки на вторую, расслабленно провисающую в запястье руку пегого: — До ночи теперь продрыхнет. Я ему в вино настойку пустырника и корня валерьянки накапал. Кот погладил пребывающего в полной отключке супруга раскосого по худосочным лопаткам — и отчаянно, рискуя вывихнуть челюсть, зевнул. — Я тоже малек вздремну, Хориш, — попросился гривастый парень: — Всю ночь проскакал. Летун понимающе улыбнулся — и страстно ответил на поцелуй. — Сначала я тебя приласкаю, любовь моя, — низко-бархатно, совращающе воркотнул он, и заскользил губами вниз, вниз, по груди и поджавшемуся в предвкушении твердо-мускулистому животу мужа: — Ты же позволишь?.. Я так соскучился, мой ВОЖДЬ… Марэк всхлипнул, подавая бедрами навстречу жаркой влажной засосавшей глубине, и не сумел сдержать сладостного стона. Гривастый отдался во власть губ и языка младшего мужа, а произнесенное русым крылачом признание безусловного уважения и статуса поколыхалось в воздухе пропахшего насквозь дымом степного жилища и медленно осело, впитанное порами кожи, покамест не осознанное. Но, раз прозвучав, оно уже начало обретать осязаемую форму, накладывая определенный, вполне заслуженный предыдущими действиями отпечаток на удостоившуюся высокой чести, безусловного на данный момент доверия всего лишь крохотной пока кучки соплеменников мохнатую и отнюдь не жаждущую власти личность с ушками, смоляной гривой и хвостом, украшенным черной, будто ночь, кисточкой, по имени Марэк, бывшим гаремным рабом, и ночным мотыльком-бандитом. В прошлом. Избылось гадкое, и забылось. Впереди ждали новые времена, и новые ошибки и свершения.