Львиными тропами

Гривастые, черный львинен и светлошерстная молодая львия в ожерелье шаманки, разглядывали освобожденную от повязки рану Намара, морща бархатные носы. — Гадость-то какая, — бормотал кот. — Фу! …В разлагающейся, сочащейся вонючим гноем плоти кипела белая мелкая извивающаяся жизнь… — И как их теперь, гадов, выковыривать? — вопросил Марэк. — Они ж вон, какие ходы уже нагрызли! До кости, небось! Мэйра отрицательно качнула головой и уставила торчком ушки, а ее великолепный хвост дернул у бедра кисточкой. — Не догрызли и не догрызут, — уверила лекарка кривящегося в приступе тошноты помощника с загадочной улыбкой. — Личинки только отмершее мясо жрут. Сам убедись, а то смотришь и не видишь: тут и тут все-все слопали, до крошечки, а живое не тронули… Молодцы просто! — и, явно обращаясь к деткам мух, очень нежно, — вы ж мои умнички, давайте, работайте дальше! Кот всхлипнул, взлетел на ноги и метнулся прочь из жилища, зажимая ладонью рот. Его место немедленно занял Котя, поставил перед шаманкой миску с водой. — То есть, я не понял, — громко вопросил юный оборотень, впившись с бледного худого лица огромными заплаканными глазюками. — По-твоему, личинки — это хорошо?! Парнишка даже не пытался сдержать изумления. Мэйра кивнула без малого пять суток толком не спавшему «повелителю» и показала острием выпущенного когтя на несколько мест в ране. — Личинки мух не едят живых тканей, — объяснила, — зато вычищают гнилье и ошметки подчистую. А потом, когда закончат — просто смоем их водичкой. Крылатик похлопал опухшими веками. Из-за забитого соплями носа красотуля не ощущал мерзкого запаха, а тельца личинок у него отвращения не вызывали. — Опарышей не выкидывай — на наживку заберу, — велел юнец продолжающей радоваться шаманке, поразмышляв, и высморкавшись в кулак, — на них знаешь, как рыба ловится! …Практичная душа дикого, лишенного магазинов времени, Котя, конечно, безмерно переживал за больного возлюбленного мужа, но добычи пропитания семье никто не отменял… Шаманка одобрительно фыркнула, — и ей доводилось не раз и не два с удочкой сидеть, — и потянулась взять с войлоков смотанную в рулончик полосу льна-бинта. — Сейчас повязку наложу, — сказала она. — Чтобы наши личиночки не расползлись. Вдвоем крылач и лекарка споро перевязали Намару плечо и уложили раненого обратно на одеяло. — Ты отвар настоял, как я учила? — спросила Мэйра, закрепляя бинт булавкой. — Иди, проверь, остыло или горячий еще? Шатенчик пискнул и убежал, чтобы почти сразу вернуться. Паренек принес между ладоней объемистый глиняный горшок, а под локтем — деревянную кружку. — Теплый, — сообщил он, — можно поить. — Тогда пои, — разрешила львия. Намар не желал пить горький отвар. — Убери, — стонал, отплевываясь, парень из глубин терзающего мозг бреда, — дрянь… Не буду… Болит… Хочу водички… Котя не отставал. — Сначала — лекарство, — умолял оборотень, прижимая край кружки к обметанным сухими корками губам супруга и чуть не плача от усталости. — Нами, миленький, пожалуйста… После лучины уговоров «повелителю» все же удалось влить в кудряша несколько глотков отвара, потом раненый выпил пол кружки воды и задремал, прикрыв глаза. — Пусть спит, — разрешила Мэйра. — Большего все равно сейчас не сделаем. — И ты отдохни, мальчик, — попросила гривастая Котю. — Падаешь совсем. А на счет обеда не дергайся: Шершень овцу вам зарезал, Рэй воды приволок три бурдюка, Мар дров наколет, — шевеля ушками, прислушалась к доносящимся с улицы звукам, стуку топора и хрусту поленьев, — по-моему, уже дорыгал и колет; ну, а с остальным Ирис и Намата сами справятся — каши, там, или супа, наварят, не тяжело. Ложись-ложись. Летун со вздохом отставил горшок и кружку, встал с колен — и пошатнулся.  — Съем чего, и сразу лягу, не медля, — уверил паренек беспокоящуюся шаманку. — Обещаю. Мэйра приласкала дракошонка по запавшей грязноватой щечке, оправила обтягивающую груди испятнанную потеками молока рубаху и поднялась, собралась к дочери, в родной тшуми. — Зови, если что, — кивнула. Котя проводил лекарку, наскоро проглотил кусок вчерашней, успевшей схватиться сухостью лепешки, похлебал прямо из кувшина немного простокваши и пристроился под бок к пылающему жаром Намару. Истерзанный и душой, и телесно, бедняжка уснул, не успев коснуться головой набитой сеном подушки. Нарубив изрядную кучу дров, Марэк вбил топор в колоду, распрямил спину — и вдруг попал в объятия Хорэя. — Чем ты пахнешь? — удивился русоволосый оборотень, раздувая изящные ноздри. — Рвотой вроде. Неужто отравился? Странно, вроде еда утром свежая была? Кот тихонько рыкнул, возвращая поцелуй, и мысленно обругал нечеловеческое обоняние супруга: вроде, и рот прополоскал, и мяты пучок сжевал, а тот все равно учуял. А, зверь есть зверь… О причинах недавнего недомогания львинену говорить не хотелось, и красавец ответил вопросом на вопрос, переводя разговор в иное русло: — А ты чего такой запыханный? И почему подбородок в крови? Порезался, когда брился? Хорэй потер указанное мужем место и улыбнулся испачкавшим пальцы красным следам. — Не, это не от бритья, — ответил. — Мы с Шершнем овцу свежевали. — «Повелитель неба» вытер руку о штанину и продемонстрировал текущий тяжелыми вишневыми каплями холстинный сверток. — Вот, — сказал, — печенку Дари несу, пусть Ная своего кормит. Марэк понимающе кивнул — знал, лучшего средства восстановить силы после кровотечения, окромя свежей, слегка обжаренной на огне печени, не существует. — Мэйра велела? — поинтересовался гривастый. Хорэй фыркнул, перехватил норовящий выскользнуть сверток поудобней и дернул бровью. — Дурак, — заявил он, в прочем, шутливо. — Совсем меня не ценишь, поди, думаешь, я сам ничего и не соображу. Хотя… Да, Мэйра, — и задорно показал язык …Кот погладил друга сердца по скуле, и смотрел, смотрел сияющими кошачьими очами… — Люблю тебя, — вылепил невпопад, коротко сглотнув. — Моё ты чудо. Оборотень отпрыгнул, спасая попу от шлепка, и рассмеялся, чрезвычайно довольный вниманием к собственной пятой точке. — Я тоже тебя люблю, мой вождь, — признался он с расстояния в пару шагов, немного грустно, сожалея о невозможности прямо с места завалить мужа в ближайший куст и там предъявить начавшее подниматься доказательство чувств. — Чесслово. Но давай попозже, подарочек передам, умоюсь, еще и за водой слетать нужно… Кот отпустил русого парня взмахом кисти. — Иди, — разрешил. — Тащи, порадуй седенького. И не забудь от меня чмокнуть, лады? Рэй клятвенно пообещал чмокнуть Дари аж трижды, и даже в засос, и исчез за поворотом тропки. …А от реки мчались встрепанные задыхающиеся дети. — Вода появилась! — кричали они, радостные до невозможности. — Вода возвращается! Марэк словил из прыжка мелькнувшего мимо крайнего ребятенка, львиньку лет семи-восьми, подкинул ее в воздух, и прижал к груди. Хвостатая девчонка обняла собрата за шею и доверчиво прильнула, щекоча усами нос. Остальная малышня заскакала вокруг, вопя и хлопая в ладошки. — Конец жажде! — звенели на все стойбище их восторженные тонкие голосочки. — Можно будет купаться! Можно будет ловить рыбу! Ура! — И Рэю не придется мотаться с бурдюками, — шепнула юная гривастая в ухо просветлевшего мордой лица кота. — Здорово, да? …Львинька была права, видят степные духи… — И он доделает мне кораблик, — продолжила девочка, мечтательно прищурив ярко-голубые глазки. …Эх, не только у Марэка имелся к Хорэю интерес… Гривастый воин со всей возможной нежностью потрепал чью-то будущую жену между ушками, получил в ответ белоснежную улыбку, в которой не хватало верхних клычков, — молочные выпали, а постоянные вырасти не успели, — и отпустил ребенка. — Беги, — велел. — И расскажите всем о воде. «Шэара ведь такая же вырастет, — подумал львинен, и в его груди разлилось спокойное тепло. — И Нори. И наши с Рушей будущие малыши. И тоже, небось, будут заворачивать зубешки в тряпочки и прятать в сапожки на ночь, менять у зубного духа-подземника на подарки-мелочи…» Гривастому вспомнились закоченевшие в ледяной зимней подворотне далекой Нибиды припорошенные снегом трупики младших братишек, он сам, еще раньше, мальчишкой, ласковые ладони и улыбка покойной матери… Пара теплых, крепких рук обвила сзади за талию, Марэк втянул ноздрями родной запах здорового прижавшегося к спине тела — и встряхнулся, оживая. — Пойдем к реке, посмотрим воду, — предложил он любимому супругу, не оборачиваясь. — Пойдем, — легко согласился Хорэй. И, зараза, сунул под нос пустое ведро. — Вдруг удастся чего набрать? — спросил. Всю романтичность момента испортил, хозяйственник. А с другой стороны — это ж не Марэк, а именно он, дракон, почти целую седмицу между стойбищем и горами с бурдюками на спине мотается, не щадя крыльев, верно? Без жалоб, что устал и достало! — Обязательно наберем, — кивнул львинен. Принял предъявленное ведро, поцеловал оборотня в висок — и парни пошли к реке. По дороге они разговаривали. — Вообще никаких следов? А ты хорошо искал? — допытывался Марэк. — Может, рисунок где на скале оставили, а ты проглядел? Русый вздыхал и хмурил брови. — Мог и не заметить, — ответил, помолчав. — Там… В общем, я в жутком потрясении был: прикинь, прилетаю, а вместо деревни — пропасть. Вниз, под обрыв, даже не спустился… Кот коротко выругался сквозь сжатые зубы, и резко тормознул. — Котя, я так понимаю, пока не знает, — не спросил, высказался, утверждая. Рэй смотрел печальными сухими глазами. — Только Виля, — ответил он, более, чем горько. — Коте сейчас не надо, вот Наму станет чуток получше… И Найр еще… Гривастый мягко обнял любимого и прижался губами к его лбу, утешая и поддерживая: — Ты рассудил абсолютно правильно, радость моего сердца. Коте сейчас не надо, он и так замучился совсем, зачем его напрасно волновать. Сначала слетаем туда и все хорошенько облазаем. «Повелитель небес» закивал снизу отрастающей стрижкой: — Завтра с утра? — Завтра с утра. — Ты — чудо. Я тебя люблю. — И я тебя. — Заплету тебе обратно косу. — Как восхочешь, родной. Я тебя и без косы люблю. — А если?.. — Что — если? -Если я на лысо побреюсь и по черепу тату набью, как у южных горцев? Марэк огладил пушащуюся шапочкой русую макушку млеющего от ласки оборотня с некоторым сомнением: — Зачем, лапонька? Тату — это больно, и нагноение случиться может… Рубцы останутся потом. — Значит, все же косу? — А если хвост вернуть? Ты же у меня воин? Рэй собрал с шеи волосы и в горсти поднял повыше. — Хво-о-ст? — протянул. — Не-е-е. С косой про-още, волосы не спу-утываются. Кот закопался пальцами в локоны льнущей пары: — А я тебе их расчешу. — Правда? — человеческий лучезарный болотно-зеленый взгляд. — Правда, — не менее лучезарный, ярко-изумрудный, кошачий взгляд в ответ. — И гребешок новый из березы вырежу, или на торгах сменяю какой, медный, или бронзовый, но только чтобы с чеканкой. Хочешь гребешок с чеканкой? — Хочу. Но сначала в горы слетаем… Супруги поворковали с пол-лучины, обмениваясь исполненными нежности прикосновениями, расплели объятие и продолжили путь за водой. Их даже на расстоянии словно бы связывали невидимые, но вполне осязаемые нити взаимного искреннего чувства…