Львиными тропами

— Мы собрали вас всех сегодня на общий Совет, ибо считаем, что сами судить не в праве… Толпа загудела и теснее сомкнулась плечами, не растолкаешь. Замерший у бочки, — той самой, с которой не так давно разорялись петухами на потеху публике Намар и Найр, добиваясь Котиной любви, — Кокан сжал кулак, поднял его к груди, и бессильно уронил руку вдоль тела, расслабил скрюченные было пальцы. Глас Старейшин ненавидел себя за проявляемую слабость; мужчине совсем не хотелось продолжать. Почему нельзя сделать дело без пускания по кругу «шапки судьбы», и просто изгнать оказавшегося гнилым изнутри лекаря вон из стойбища? Зачем пустой фарс? Ведь и так ясно, каков будет приговор соплеменников… — Приведите преступника. Толпа закачалась, с недобрым ропотом всколыхнулась, расступаясь в единственном месте, пропустила троих воинов и бредущую следом шаманку, и вновь сплотила ряды. Найра не волокли и не принуждали оружием, он неторопливо шагал между сопровождающими, недовольно зыркающими по сторонам Михой и Марэком, низко опустив повинную голову, занавесившись сосульками нечесаной гривы, мрачный, и очень при этом спокойный, понимающий — пощады не дождется. Достигнув бочки, парень остановился, небрежно стряхнул с локтя пытающуюся утешить ладонь сестры и выпрямил спину, развернулся лицом к сородичам, словно подтверждая: вот он, я, перед вами, изгоняйте, либо милуйте. …А суженные в щелки зрачки львинена уже зарыскали, пытаясь найти среди других, ставших в миг чужими, родное, и отныне недоступное… Напрасно мохнатый парень надеялся — ни Ирис, ни Котя на судилище не пришли, спали в полумраке тшуми Мэйры, опоенные предварительно дурманным зельем. Не нужно было бедняжкам присутствовать при унижении любимого супруга, успеют еще оба вдоволь и наплакаться, и накричаться, если за ним в степи не сорвутся — кто знает… Найр ждал, молча и с достоинством, более не пряча глаз, собранный и готовый принять наказание, лишь судорожными подергиваниями хвоста у икр выдавая крутящее душу напряжение; усы красавца топорщились почти воинственно, в стиснутом страхом горле едва слышно рокотало. Только один Марэк уловил издаваемые лекарем звуки чутким звериным ухом, и фыркнул, приподнимая в оскале верхнюю губу, то ли осуждая, то ли, наоборот, поддерживая. Лекарь подмигнул в ответ, и кот торопливо отвернулся. Кокан обозрел по очереди всю троицу, сощурился, выделяя Найра, покривился, и вытянул из-за пазухи шапку — кочевничий, забавный с виду вязаный, теплый, овечьей, серой шерсти колпак, опушенный по краю полоской густого меха «искряной» черной лисицы. Потряс им, расправляя, и вздохнул. — Черный камушек — прощение, белый камушек — изгнание, как обычно, — напомнил, невеселый, прочистив горло кашлем, соплеменникам. — Не перепутайте. Те зашелестели, подтверждая: помним, не сомневайся. Миха взял у брата шапку и передал толпе. Суд племени начался. Она вернулась к Кокану нескоро, тяжелой и раздувшейся — обошла всех, от беззубого шамкающего старца до озабоченного прыщами и потенцией подростка, минувшего шестнадцать весен, собирая камушки. Любой желающий, достигший брачного возраста житель стойбища, человек и гривастый, в не зависимости от пола, смог «сказать» свое слово, просто уронив с ладони маленький осколок скалы определенного цвета. Что ж, они это сделали … Младший Старейшина, Глас Совета, подержал шапку за края, словно взвешивая, и рывком перевернул на крышку бочки. Кусочки горных пород дробно застучали о дерево, высыпаясь… Найр застыл изваянием подле, вцепляясь вертикальными пульсирующими зрачками в «кучку судьбы», его сердце пропустило удар, и заколотилось о ребра страдающим, пойманным в силок зайцем: потому что он увидел и успел за краткий миг сообразить: белого цвета было много-много больше, чем черного. Свершилось — Общий Сбор высказался. Он почти единогласно выбрал лекарю-отравителю изгнание, и приговор обжалованию не подлежал. За спиной молодого гривастого, более не принадлежавшего какому-либо роду-племени, задушенно мяукнула Мэйра, жалея непутевого брата, и тут же оборвала себя: даже властью шаманки львия не сумела бы вымолить парню прощения. Кокан скрипнул зубами, и подхватил в горсть протянутый Марэком белый плоский голыш на тонком кожаном шнурке. — Надень знак позора, и убирайся, чужой, — велел мужчина отчаянно борющемуся с подступающими слезами Найру. — Тебе выдадут коня под седлом, комплект оружия, огниво, одеяло и личные вещи, сколько влезет в пару переметных сумок: таков закон предков. Все доставят прямо сюда. Прошло около четырех лучин мучительного ожидания, и вот притихшая было толпа загудела. Она расступилась, открывая коридор шириной в несколько локтей, и лекарь-более не лекарь шагнул в него, навстречу мальчонке-человеку, ведущему оседланного к походу крупного серого жеребца. Найр перехватил у пацаненка удила, развернул коня, и без видимых усилий взлетел на его мощную спину. — Пшел, — хриплым, сведенным спазмом горлом сказал львинен животному. И погнал в степь, не оборачиваясь. Отныне — один, утративший право на родителей, любимых, детей и друзей, он начал тяжкий путь отверженного. Винить в случившемся гривастому было некого, лишь самого себя. Найр понимал, что давно заблудился, но продолжал, едва различая в колышащемся мареве тумана, куда ставит обмотанные обрывками тряпья ступни, упрямо переть вперед по извивам уводящей в горы тропки. Проведшему ночь в мерзлой расселине парню было все равно, куда идти: он вчера потерял коня, вместе с содержимым сумок, мечом, копьем и драгоценным огнивом, просто не удержал на подъеме, и животное, испугавшись невесть чего, шарахнулось и сорвалось в пропасть. Без теплых вещей, огня и оружия, гривастый знал, его жизнь не стоила и ободранной заячьей шкурки. Но просто лечь и закоченеть, или броситься с кручи в последний полет отверженный не пожелал, это было бы слишком страшно. Вот и брел, греясь движением и в уме считая шаги, сбивался, ругался — и принимался считать заново. По щекам львинена текли слезы, он их не вытирал. А зачем? Стыдиться-то было некого… Медведь вырос будто ниоткуда, рыкнул, собираясь подмять нежданно привалившее мясо, Найр вдохнул ноздрями острый запах близкого хищника, мявкнул, и, чудом увернувшись от занесенной жуткой когтистой лапы, птицей вспорхнул на очень вовремя оказавшийся над головой скальный уступ. Чудище кинулось следом, промахнулось и грудью налетело на утес, но — поздно, добыча ускользнула. Потоптавшись внизу, зверь понюхал воздух, поразмыслил, и улегся на землю, ворча на не понятном львинену медвежьем языке: мохнатый гад, очевидно, решил обождать, пока жертва, одурев от голода и жажды, спустится сама. Солнце медленно поднималось по небосклону, поднявшийся ветерок разогнал туман, начало припекать, а Найр всё сидел. Разморенный усталостью, он немного подремал, в прочем, как и страшилище внизу, а выспавшись, тщательно осмотрелся, ища пути к спасению. Увы, поиски отхода ничего не дали — гостеприимный с виду карниз оказался ловушкой… Вскоре после полудня к медведю присоединилась самка, и хищники стали караулить львинена по очереди. Звери отлучались по одному, ненадолго, и возвращались, довольно отряхивая морды от капелек воды, а их жертва потихоньку начинала хотеть пить… Чудовища продержали Найра на уступе трое показавшихся парню бесконечными суток. Львинен сходил с ума от жажды, он засыпал и просыпался, плакал в бессилии, по ночам сжимался в заледеневший комочек, пытался швырять в шебуршащуюся внизу погибель камни, и кричал и выл от отчаяния, проклиная жестокость судьбы… А потом, когда бедняга уже был готов перерезать себе горло охотничьим ножом, чтобы прекратить пытку, из сгущающихся сумерек вжикнула стрела, срикошетила, чиркнула его в висок, и мир для лекаря померк навсегда. Бьющееся в последних судорогах агонии тело соскользнуло с уступа и скатилось на тропу, но медведям не досталось — звери убежали, устрашенные ярким светом горящих факелов. Горцы похоронили нечаянно убитого ими чужака с положенными воину почестями, хоть и заметили в разрезе его рубахи «камень изгнания». Мужчины ничего не взяли из имущества отверженного родом, и до рассвета пели по нем поминальные песни. Уважили отошедшую душу, чтобы не шлялась неприкаянной, пугая путников на перевалах. …Останки коня Найра обнаружились случайно, спустя два года, в тот самый день, когда горная медведица в недрах спрятанной от сторонних глаз под навесом гранитной скалы пещеры родила своему меченому неволей мужу замечательно здоровую, крепенькую дочь: красновато-коричневый молодой дракон спустился к журчащей по дну ущелья речушке напиться — и увидел кости. Признав упряжь и меч, оборотень перекинулся, и долго плакал, голенький, с колен, не замечая холода и ранящего кожу щебня, качал у груди принадлежащие когда-то любимому вещи. Потом парнишка излазал обвалы, заглядывая под каждый камень в поисках львиньего скелета, но так ничего и не нашел, и вернулся домой, окрыленный вновь вспыхнувшей в сердце надеждой, увы, напрасной, однажды повстречать сгинувшего старшего супруга где-нибудь на торгах или у перекрестья горных тропок. Единственный знающий правду о лекаре, Вэйяр, не пытался переубедить «повелителя небес». Пусть себе детко живет и верит, если хочется. Доказательств гибели сородича у мужчины всё равно не имелось, а видения в ладошку не вложишь…