Львиными тропами

Вэйяр готовил поле под озимые. Слегка замахнувшись, втыкал лопату, наступал сапогом, чтобы загнать острое лезвие поглубже, и с усилием, на выдохе, выворачивал пронизанные корешками комья земли под руки детей, чтобы те выбирали сорняки и камни, сваливали в сторонку. Разработка целины шла тяжело, но, как известно, желание и труд всё на свете перетрут — темный рыхлый прямоугольник неуклонно расширялся, холмик мусора рядом рос… Не державшие огородов кочевники поглядывали на горцев с недоумением, но приставать с расспросами пока не решались — боялись гнева шамана-чужака. — Чего они делают? — спрашивали друг у друга, издали. — Новую выгребную яму копают? Тогда почему по поверхности шарятся? Вэйяр удовлетворять любопытство якобы по воду праздношатающихся не спешил, кромсал дерн, шевеля ушами, отфыркивал катящийся со лба и висков едкий пот. Понимал — никакой смертельной засухи или мировой стирки в стойбище не стряслось, что сами высокохвостые к реке зачастили с пустыми ведрами, наплевав на достоинство… Пусть их, небось хребтов не переломят, не мужскую работу творя, да и рабам с женщинами послабление, опять же. «Взять того же Кокана, — про себя рассуждал провидец, пряча усмешку, — три брюхатые жены при младенцах тягаются, с хозяйством надрываются: то стирка, то дети, то дойка, то вообще окот, а он лебедем с удочкой с утра на мостках дремлет. И ведь не поймал толком ничего, горе-рыболов, пяток пескариков — ни пожарить, ни ухи наварить…» Вэйяр вздохнул, опустил лопату, и недовольно сморщил нос, заприметив очередную группу пастухов-водоносов, те бодро трусили по тропке к берегу, старательно воротя физиономии прочь: седого раздражала манера местных мужиков трясти по поводу и без причиндалами принадлежности к воинству, типа волосяных хвостов и заплетенных в мелкие косички грив. У горцев так было не принято. Просто бы уже подошли и спросили, но нет, маются пустой гордостью, бедолаги, хоть сам к ним топай объясняться… В след за кипящими неудовлетворенным любопытством соплеменниками неспешно шел Хорэй, с тяжелой плетеной корзиной на предплечье, и Вэйяр обрадовался парню: вот кто ничем не кичился, и вообще обходился без всяких хвостов. Он, и его кот! «Ну, Анай еще есть, — подсказала память, — хороший паренечек, спокойный, Миха, и обезноженный забавный львинен-полосатик, сожитель Мэйры, Кокан, периодами, пара Старейшин, остальные же… пороть и плакать, плакать и пороть». Приблизившись к провидцу, оборотень аккуратно опустил корзину в траву у границы вскопанной черноты и протянул руку для приветствия. — Я вам жратву принёс, — сообщил он, тепло улыбаясь. — Объяви перерыв себе и детям, лекарь, а то скоро в кротов превратитесь. Ладонь шамана звучно хлопнула о ладонь человека. — …Лепешки, — неспешно выговаривал русый красавец, с корточек распаковывая корзину, — зелень, сам рвал, свежая, баранина вареная, от Вили… А это что? Хм… Сыр, — и, обращаясь к подпрыгивающим в нетерпении детям. — Вы сыр будете есть?.. Успевшие изрядно оголодать после давнего завтрака мальчишка и обе девчонки закивали, блестя глазенками. — Тогда — вперед? Ребятня похватала хлеб и мясо, зажевала зубками. Вэйяр с достоинством уселся на расстеленное одеяло, принял свою порцию, но откусывать не торопился, ждал. — Ой, по-здорову, конечно, — кивнул вспомнивший об обычае горцев Рэй, отламывая себе корочку с краю лепешки и подняв ее в приветственном жесте. Кусок шамана и кусок оборотня соприкоснулись. — И тебе по-здорову, друг, — откликнулся Вэйяр. Степняк закинул в рот несколько крошек, начиная трапезу. — Ешь уже, вождь, — попросил. — А я побегу, молоко сквашивать с Маром затеяли. Шаман не стал удерживать «повелителя», понимал — у всех свои семьи и дела имеются, некогда попусту болтать. — Бывай, — напутствовал он поднявшегося на ноги юношу. — И спасибо за обед. — Не за что, — чуть удивленно пожал плечами Хорэй, как о естественном и разумеющемся. — Обустроишься — и ты меня угостишь. Корзину вечером занесешь, лады? Он ушел, мурлыкая незнакомую львину мелодию, по дороге задумчиво обрывая отсыпавшиеся от зерен колосики трав, и провидец вновь остался лишь с детьми. «Обустроишься…» Место для посёлка седой присмотрел еще позавчера. А вместо камней можно будет использовать пиленые стволы деревьев, укладывать их, скрепляя пазами-углублениями, как во сне представилось. Должно получиться крепко. — То есть, из одежды только одна сменка, а лекарства и семена — все-все? — Марэк недоумевал очень забавно, ерошился, мусоля у рта кисточку с хвоста. Руша оторвалась от созерцания кипящей ухи и без малейшего стеснения пристукнула глупящего муженька ложкой по лбу. — Еще инструменты, — напомнила красавица. — И оружие. Кот отклонил голову от повторного удара и фыркнул. — Уже понял, не тупой, — заявил он, воинственно встопорщив усы. — Взяли, сколько смогли, и — самое важное. Но ведь это получается, — гривастый парень развел в стороны ушки, — что к зиме вы — чуть ли не голые? Да? Провидец поскребся выпущенными когтями и отрицательно качнул головой. — Не совсем так, — ответил. — Выворотки да сапоги взяли. Ну, и одеяла, разумеется… — Львин вздохнул, печалясь о многие десятки лет собираемом и в миг похороненном завалами имуществе, и продолжил. — У нас на сборы было полсуток, Мар. Главное — не погиб никто, вовремя успели ноги унести… Марэк рыкнул на Рушу: «уймись» и отстранил уже занесенную ею ложку. — А жратва: грибы, копченое мясо, ягода? — Возразил. — Без припасов с голоду опухнете… Вэйяр хлестнул хвостом по войлокам и зачесался с новой силой. — Припа-а-асы-ы… — Протянул мужчина. — Осень в самом разгаре. Успеем новые заготовить. Отобравший у наседающей жены ложку кот прищурился на котелок с ухой, потянулся, подбросил в очаг кизяк, поразмыслил, и добавил второй. — Стоп, — мяукнул львинен, похоже, внезапно осененный мыслЁй. — Об осени. А зачем тогда вы поле копаете? Под снег? Сокрушающаяся о потере орудия прибивания супруга Руша встрепенулась, перестала сокрушаться, и ответила, опережая отца: — Под озимую рожь. Такое зерно, его осенью сеять нужно. Марэк пошевелил ушками, соображая, что есть рожь, вспомнил ноздреватый темный духмяный хлеб, который подавали в некоторых тавернах Нибиды — и довольно разулыбался. — Я видел, давно, в детстве, — сообщил он с гордым видом, поднимая вверх указательный палец, — меня отец возил в деревню. Так там землю не лопатами, а специальными штуками рыхлили, плуги называется! Их к лошади привязывают, лошадь вперед идет, а плуг за ней волочится, и лезвия у него… Три, или четыре, — красавец изобразил руками. — Могу нарисовать устройство! Вэйяр прянул вперед и заметно оживился: — Нарисуй, прямо сейчас. Только на чем? — На бересте, конечно, — влез в беседу подслушивающий со стороны и до поры до времени не мешавший Рэй. Отложив работу, — шлифовал песочком древко дротика, — юноша легко вскочил на ноги. — Уже несу, — сказал, — я как раз утром надрал, хотел короб под нитки-иголки сплести. …Руша, — короб просила она, — недовольно поджала губы, но предпочла промолчать, поняла, умная — плуг важнее, чем шитье с пуговицами… Оборотень откинул дверной полог и вышел из тшуми, но вскоре вернулся, с приличным ворохом березовой коры. В след за ним с улицы хлынули стылая сырость и запах прелой травы. Тщательно закупорив жилище обратно, русый отряхнул с волос успевшие осесть капельки дождя и свалил бересту на колени к мужу. — Моросит, — вымолвил с укором, вороша куски в поисках пригодного к рисованию. — А у нас кизяки мокрые, и дрова кончаются. Чем греться будем, Мар? Черный львинен состроил виноватую морду лица: помнил, зараза, кто последним лазал брать топливо, и забыл укрыть шкурами. — Нарисую Вэю плуг и схожу к соседям поклянчу сухого, а потом порублю, у речки, — поспешил успокоить он хмурящего брови любимого. — Честно-пречестно. Клянусь. Рэй лишь отмахнулся, разворачивая бересту по войлоку: — Вместе пойдем. Держи уголёк, и за работу. Интересно — жуть. Четыре головы склонились над корой, и Марэк, вспоминая, сделал первый штрих на белой поверхности. Львинену не мешали — следили, затаив дыхание, за движением его пока неуверенной, но потихоньку твердеющей руки… — Вэй, погляди. По-моему, эта вещь вам пригодится, — Рэй разогнул спину и протянул шаману длинный плоский сверток. В нем оказалась двуручная новенькая пила. — С последних торгов привез, на всякий случай, уж больно сталь хорошая, — пояснил оборотень, и вновь закопался в недра повозки, выискивая одному ему известно что. — Лежит — даже не пользовали ни разу. А у тебя в инструментах я пилы не видел… Седой львин обрадовался, принимая вещь на ладони. — Даже точенная! — воскликнул он, проверив зубчики-треугольнички подушечкой пальца. — А вовремя как… Я у тебя ее заберу на седмицу, ладно? Русый, не прекращая передвигать бочонки, ответил через плечо: — Забирай на совсем, у нас с Маром еще одна есть. А вам дома строить… Вэйяр аккуратно обмотал драгоценный подарок холстиной и выдохнул. — Только благодарностей не нужно, — поморщился Хорэй. — Пожалуйста. Ты, когда меня от чахотки лечил, кормил-поил, да уму-разуму наставлял, от чистого сердца делал. Так вот — долг платежом красен. Тем более — вы без хозяйства, посчитай, остались. Теперь мой черед в беде помочь. Оборотень пошебуршался с пол-лучины, и с довольным возгласом потянул на свет тяжелый кожаный, бугрящийся странными угловатыми выпуклостями мешок средних размеров. — Вот вы где, — сказал юноша. — А ну, идите сюда! — Гвозди, — сообщил он Вэйяру. — В степи они особо без надобности. Отсыплю себе десятка три, остальное твое. Провидец ошалело заморгал, понимая ценность взваливаемого на плечо железа. — Это — очень щедрый дар, Рэй, — наконец, вымолвил мужчина, справившись с волнением. — Спасибо от имени всех моих соплеменников. Русый сдул со лба челку и фыркнул. — Не щедрее, чем жизнь, — возразил он, в прочем, покрываясь пятнами смущенного румянца. — Просто возьми, и… возьми. — У Мэйры еще попытаю, у нее, вроде, тоже гвозди были бесхозные, — бормотал юноша, перекладывая поглубже под навес разворошенное имущество. — Кстати! — Хорэй вытащил из завалов сковородку и круглый глиняный горшок. — А это я Ранае отдам! Пусть семье вкусняшки стряпает! Обратно к стойбищу кочевник и горец возвращались, весьма нагруженные. Вэйяр мурчал, Рэй болтал. — Завтра с ребятами начнем валить деревья, и распилим в две пилы, — рассуждал юноша, улыбаясь. — Будут вам бревна. Или все же так перезимуете, в кочевье, обождете со стройкой? Зима близко совсем. Лучше по запасам ударьте, грибов намочите, брусники с клюквой… Охота, опять же, птица пока не улетела… мяса накоптить… …Провидец слушал воркотню русоволосого, и мысленно благодарил духов за посланных ими друзей. Упрямые горцы успели всё — и возвести общинный дом, и кладовки набить, и засеять озимые. Правда, кочевники помогли изрядно. Еще и нескольких коз для молока детям оставили: перед тем, как уйти дальше по степи, за кормом скоту, поделились стадом. — Весной вернемся, — обещали они, на прощание обнимая зимовщиков. — Ждите. Вэйяр и его сородичи стояли и смотрели, как груженные повозки трогаются с мест; расставаться, даже до весны, было грустно. Но — они не были кочевниками, сами, добровольно выбрали жизнь на одном месте, при пашне и хлевах. У каждого — свой путь…