Львиными тропами

Дари и Анай поженились по обычаю степняков, когда выпал первый снег, тихо, без общеплеменных гуляний, просто смешав кровь под бдительным оком Мэйры: впечатленный осенним запоем возлюбленного желтолицый наложил на возлияния строжайший запрет. Пегий только пожал плечами — он и сам не желал пира «на весь мир», с последующим «мировым» же похмельем, разочаровался в пышных празднествах. Потому молча принял от пары бисерную налобную повязку, вздел, куда положено, опустив бледноватую мордашку, постоял, пока шаманка созывала бубном духов, и так же, молча, подставил запястье под взмах ритуального клинка. И лишь когда угли в костре зашипели под сорвавшимися в них алыми каплями, его и Аная, вдруг ожил и разулыбался. — Ура, — сказал, — закончилось. И прильнул к мужу, дрожащий и худючий, вцепился в отворот куртки холодными пальчиками. А до Аная тоже «вдруг», толчком, дошло: Дар до последнего не верил, что его, грязную шлюху и пьянь, берут в супруги. Вот ведь… Тьфу, бестолочь. Отшлепать его, что ли? Желтолицый юноша не захотел шлепать пегое чудо, просто обнял и сказал: люблю. Дари засиял медовыми очами, порозовел по скулам робким румянцем, влип всем телом — не оторвешь, и пролепетал свое счастливое «люблю» в ответ. И слова обоим стали больше не нужны. Мэйра полюбовалась на тонущую в поцелуе пару, фыркнула, вздернула хвост гордой свечкой — и ушла, унося бубен, кинжал и полную молока грудь домой, к Шершню, Шеаре и родившимся две седмицы назад малышам, которым еще не придумали имен. Впервые в жизни львия испытала укол сожаления, что шаманка, и для нее никогда не скамлают «круга крови». Просто, чтобы потом ВОТ ТАК «пить» любимого мужчину, взахлеб, на законных основаниях. «Мелочь», — поразмыслив по дороге, решила практичная Мэйра. Главное — у нее есть этот мужчина. И без брачного обряда вполне справится. Тиша скучал, закопавшись в ворох одеял. Топор ему, хилому, лишь начинающему отъедаться после рабства, был не по силам, похлебку сварила Виля, лепешек напек Рэй, войлоки вымела Руша, а поднявшийся с утра ледяной ветер сделал невозможной стирку. Конечно, можно было засесть за плетение корзины или нового пояска, но Тише до смерти надоело и то, и другое. К тому же, мальчик вчера поранил о сучок указательный палец на правой руке, палец распух, и очень болел. Похоже, в нем, под кожей, засела заноза… …А еще Тишу занимала девчонка. Симпатичная такая девчонка, даже красивая, русая и зеленоглазая, одиннадцати весен от роду, дочка Кокана, вождя. Она проживала в соседнем тшуми, и должна была прийти утром, принести ракушку для рыболовного крючка, но — задерживалась, и напрасно Тиша ждал и прислушивался, не раздадутся ли ее легкие шаги. …Чем бы заняться? Может, одеться и сбегать-таки к Мэйре, пусть распарит палец и вытащит занозу? Не. Боязно, холодно. К тому же, Руша тоже лекарка, проще ей отдаться на растерзание. Или Хорэю? Хорэй, пусть и оборотень, но добрый. Потреплет по волосам, пожурит, что нечесаный, улыбаясь, достанет из короба иголку, прокалит ее острие в пламени лучины, и… ай. Зато потом, подув на больное место, насыплет в горсть медовых орехов. Решено. Рэй. Повозившись, Тиша выпростался из нагретого кокона меха, уцепил верхнюю рубаху и торопливо натянул ее на нижнюю, ежась от соприкосновения колючей шерсти к не защищенным льном участкам кожи. Хорошая зимняя одежка, плотная, подарок Мара. …Мар — странный гривастый. Не такой ласковый, как Рэй. Чаще строжит, и орехами лишний раз не побалует. Но рубашку Тише связал именно он, две седмицы у очага сидел, спицами стучал, глаза в темноте портил. И он же, выкупив на торгах, за немалые деньги, не воспользовался правом хозяина, не снасильничал, а ввел в свой тшуми, отмыл, и рабскую косу расплел саморучно, завязал вместо нее свободный хвост. Сказал, грустя: ты более не раб, малыш. Непонятно, но здорово… Задумавшись, подросток напрочь пропустил появление рядом Хорэя, оборотень умел передвигаться совершенно бесшумно, и подскочил с заполошенным вскриком, ощутив прикосновение к макушке. — Напугал? — спросил зеленоглазый «повелитель», опускаясь рядом на икры. — Прости… Тиша доверчиво потерся щекой о по-отечески приласкавшую шершавую ладонь воина и застеснялся, потупился. — Почему валяешься, день давно? — чуть встревоженно поинтересовался Рэй, оправляя мальчишке завернувшийся внутрь край ворота. — Заболел, или приступ лени обуял? Тиша вспомнил о загноившемся пальце. — У меня заноза, — сказал, осмелев, теребя обмотку повязки, — распух. Оборотень, серьезно сведя брови, осмотрел предъяву, куснул губу — и понимающе кивнул. — Вижу гадину, — подтвердил, пряча улыбку. — Ерунда. Сейчас полечим. И поманил подростка к свету очага. Распаривание и «операция» заняли примерно лучины полторы, прокола Тиша почти и не почувствовал. Наложив мальчишке из горшочка заживляющую мазь, Рэй умело перебинтовал ранку и, — ура, — полез в короб с припасами. — Держи, — велел, наделяя названного братишку яблоком. Тиша с наслаждением вонзил зубы в желтый округлый слиток летнего солнца, хрустнул, и едва не подавился кисло-сладким брызнувшим соком. — Какое же ты еще дитё, — тихо умилился оборотень, вытирая в уголке рта подростка пролившуюся прозрачную каплю. — Смешной. Он на миг прикрыл глаза, но Тиша, хоть и был поглощен процессом жевания, успел приметить плеснувшую из зрачков парня муку. — Тишка. — Что, хозяин? — подросток застыл со ртом, полным мякоти. — Не называй меня «хозяин». Ты свободный, забыл? Мальчишка пожмурился, получив едва весомый щелчок по носу, справился, и проглотил кусок. «Свободный. Просто, да сложно…» О чем задумался Хорэй, воин, красавец и зверь? И догадывается ли о правде, которую скрыли продавшие Тишу болотники? Блондинчик зябко передернул костлявыми плечиками, и отстранился, избегая прикосновения зеленоглазого. Слишком хорошо помнил: мужские руки могут совсем иными — жестокими, рвущими одежду, ломающими конечности. — Глупый, — вздохнул стриженный степняк, в прочем, не пытаясь придвинуться. — Забудь, «оно» в прошлом. Ни я, ни Мар, ни другие здесь, никогда не учиним тебе позора. Только если сам восхочешь. «Не догадывается — знает. Ох-х…» Тиша едва слышно всхлипнул, и уткнул загоревшуюся пожаром стыда мордашку во вздернувшиеся защитным забором коленки, выронив недоеденное, внезапно утратившее вкус яблоко. Подросток был прекрасно осведомлен, чем оборотень и его кот занимаются в ночной темноте, не раз и не два лежал, свернувшись гусеничкой, слушал звуки чужой любви, шепотки и стоны, и не понимал, не принимал. Гадость. Болезненная и грязная, везде плоская, твердая. То ли — девушку обнять, ощупать по выпуклостям и впадинкам, и сиськи есть упруго-мягкие, на помацать… — Правильно, малыш, — в касании Хорэя — лишь забота Старшего о Младшем и неподдельное сочувствие, прерывающийся голос бархатен и нежен. — Выплесни из души боль. Не держи внутри. …Тиша плакал, поддерживаемый в круг тела крепким кольцом дружеских рук, спрятавшийся в нем от зла мира, мочил рубаху на груди хозяина потоками слёз, и более не боялся оборотня. Пережитый однажды ужас постепенно начал блекнуть и подергиваться первой дымкой забвения, чтобы со временем превратиться в призрак, смутный, словно пришедший из дурного сна… «Свободный. Только ежели восхочешь. Тебе выбирать». …Хм. Подросток выбирал Ласку. Определенно… Дари валялся, разомлевший и толком не проснувшийся, ощущая голенькими ягодицами упирающуюся бодрость супруга. Вставать не хотелось ни в коем случае. Да и не нужно было — козы доены, лепешки испечены, каша на углях, готова давно, а остальное подождет, тем более на улице, — бррр, — ветер жуткий, и морозяка трескучая. А рядом с Наем уютно, тепленько… Чуток поразмышляв, пегий юноша поерзал попкой, ловя в плен обещающую наслаждение твердую плоть, слегка направил ее пальчиками, и со всхлипом подался назад. Продолжающий дрыхнуть желтолицый одобрительно простонал нечто неразборчивое, с готовностью обхватил льнущую пару поперек талии, подгребая поближе, и двинул бедрами на встречу навинчивающейся жаркой влажной узости. Дар в ответ на толчок охнул, и распахнул ресницы, прогибаясь, подстраивая нужный угол атаки… …И обоим стало хорошо. Даже очень. Вот только громко шуметь было нельзя, чтобы не перебудить детей… — Най… — Ммм?.. — Ты спишь?.. — Угу… — Най! — Спи уже… щекотный… Анай вновь вырубился, дыша в ухо, даже выйти не потрудился, а Дари лежал, «сыто» улыбался и сонно лупил через ресницы в колыхающуюся прямо перед лицом от порывов ветра стенку тшуми. На ее кожаной поверхности выделялся не длинный, в половину ладошки, темный изогнутый шов. Он почему-то напомнил задремывающему пареньку звук «з». Змея?.. Закорючка. Хм. — Стоп! — от сердца удивился Дар, соскальзывая попкой с опавшей мужниной радости и садясь. Он протянул руку и ощупал шов. Закорючка, значит. «З». — Допустим! — зарассуждал сам с собой пегий, сон слетел с него, как не бывало. — Если каждый звук обозначить своей закорючкой, это получается вообще что? Открытие потрясло воображение неглупого юноши до такой степени, что у бедняги резко началась головная боль. — Я чокнулся, — сказал он вслух. Изгибистый шов продолжал маячить напротив глаз, дразнясь. По правую сторону от него имелось округлое жирное пятно. — О-о-о… — тихо-тихо протянул Дар, и его губы сложились в повторяющую форму блямбы фигурку. — Твою ты маму, — изумился он. Следующий вопрос напросился естественно. — Я знаю закорючки, — бормотал паренек, зябко перетряхивая покрывающимися пупырышками обнаженными плечами, — и… вот, Рэй, или… допустим… Миха, тоже знают эти закорючки… Они смотрят на них и слышат звуки? И если взять кусок коры, накорябать на них закорючки, и им передать… В другое стойбище, например… Обалдеть! Говорящие закорючки! — и, после паузы. — А сколько вообще звуков? Сорок? Пятьдесят? Головная боль резко усилилась. — Это, значит, получается — слышать друг друга на расстоянии? — И сам себе неуверенно ответил, — да! -И все-таки я чокнулся, — вздохнул Дар, основательно помолчав. — Такого не бывает. Выбравшись из спальника, юноша торопливо оделся, вытащил из потухшего очага уголек, и начертал на приготовленном к растопке обрывке коры значок, «обозванный» им звуком «з», потом — «о», и завис, вглядываясь и соображая. Он пребывал в шоке. Открытием требовалось поделиться! — Най! — затеребил посапывающего носом супруга пегий. — Най! Да Най же! Кончай спать, чего расскажу! Анай принял весть о говорящих закорючках спокойно, даже равнодушно. — «Зе», так «зе», — зевнул он. — Тоже мне, событие. Почесался, фыркнул, и улегся обратно. — Отстань, — попросил. — Холодно. Расстроенный Дари смял закорючную бересту и откинул прочь. — Эх, — вздохнул, непонятый бедняжка. — Глупость всё. Немного подумав, парнишка подобрал кору обратно. И накарякал на нем галочку навершием вниз. — «А», — сказал. Занавеска откинулась, и на «родительскую половину» просочилась взъерошенная Ирма. — Рисуешь? — спросила львинька, щурясь в полумраке. — А что? Пегий воспрянул духом, и начал объяснять. Ирма, в отличие от Аная, слушала внимательно, и очень впечатлилась. — Эйе! — воскликнула гривастая девчонка, шевеля ушками. — Да ведь это — идея! И тоже потянулась за угольком. Через пол лучины у юноши и ребенка имелось уже семь полноценных, замечательных закорючек, обозначавших семь не менее замечательных звуков. — Хватит, — наконец, решил Дар. — А то мы их всех перепутаем! Сначала эти выучить надо! Ирма встопорщила усики и посоветовала: — А ты нарисуй рядом картиночки-пояснялочки. «Т» — тшуми, «р» — рыба, ну и дальше… — она помахала рукой. — Соображаешь? Пегий потрясенно заморгал. — Ирма, ты гений! — благоговейно прошептал юноша и рот раскрыл от удивления. Картинки значительно облегчили поставленную задачу, и скоро обзакорюченных звуков стало уже двадцать два. Они довели Дари и Ирму до полуобморока. — Все! — объявила львинька, сдаваясь. — Я больше не могу… Пегий подумал, и накалякал еще одну закорючку, а рядом нарисовал яблоко. — Я тоже не могу, — признался он. — Пойдем лучше поедим. И утомленные закорючками, они отправились трескать кашу. Набив животы, Дар и Ирма с новыми силами вернулись к бересте, начали экспериментировать со сложением закорючек в простенькие слова, и опять довели себя до головной боли. — Какая хитрая штука! — мяукала львинька, пытаясь разобрать собственные каракули. — Мозги совсем кипят! Вокруг потихоньку собирались другие заинтересовавшиеся дети. — А что вы столько времени рисуете? — спросил Миррик. — Может, расскажете? Дар и Ирма оживились и охотно объяснили. Сын Эриха почесал спутанные с постели лохмы и недоверчиво хмыкнул. — Занятная игрушка! — сообщил он. — Получается, каждую вещь можно накарябать значками? И даже меня? — и решительно потянулся к исчирканным кускам коры. — Дай уголь! — потребовал он у сестры и уставился на значки. — Где у вас тут «Ме»? Примерно через лучину мальчишка отложил бересту и с гордостью продемонстрировал всем ряд закорючек. — Ме-ирик, — по складам прочитал давно проснувшийся из-за шума Анай, сверяясь с рисунками. И завопил от охватившего его восторга. — Дар! Ирма! — заорал, вне себя. — Это работает! И вместе с ребятишками и пегим заскакал по тшуми. Их радости не было конца. К вечеру новая игра захватила всех. Позабыв про мороз, еду и сон, закутанные в меха кочевники, бормоча в закрывающие рты шарфы, бродили по стойбищу с кусками коры и угольками и на всем подряд рисовали говорящие закорючки. Это было похоже на сумасшествие. Миха придумал прятать в разных углах предметы и искать их — по закорючкам. Победителю наливали кружку вина или насыпал орехов. Очень скоро оказалось, что лидируют непобедимый гений «воинов и вождей» Хорэй, и изобретатель развлекаловки Дар — обоих изрядно зашатало, и они выбыли из игры по причине сильной нетрезвости. Остальные обзавидовались и утроили усилия, но настала ночь, и злобный Кокан властью Старейшины объявил перерыв на сон. С утра все повторилось, и опять оборотень и пегий упились. — Давайте сменим приз, — взмолились юноши заплетающимися языками, в обнимку валяясь на одеяле. — Так и спиться можно! …Взрослые орехи тоже трескали… Наигравшись в прятанье, кочевники придумали писать друг другу записки. Это тоже оказалось занятно. Потом игра надоела, и ее забросили в очаги. Лишь один Намар завернул свои куски коры в полотенце и засунул в пылящийся короб с тряпьем. И — забыл про них напрочь.