Львиными тропами

Отношения у Марэка с собаками всегда были более чем натянутые: ну, не любил он их! Что ж, собаки отвечали львинену полной взаимностью. А Хорэя эти блохастые твари чуть ли не боготворили… Так и норовили облизать. И в ноги улечься, и калачиком свернуться. А Марэк, между прочим, ревновал. К собакам, да. И запаха псины на дух не переносил. …Пока в тшуми не появилась Дада. Ее, родившуюся три луны назад неуклюжую щенуху, принес Тиша — Анай подарил лучшую сучку из принесенного его красавицей-лайкой последнего приплода. Тишке подарил, мальчишке, не коту, и не оборотню. И, даря, сказал: у свободного воина должна быть собственная собака. Вот только щена почему-то с первого мига пребывания в новом доме выбрала себе хозяином Марэка, ходила за ним в след, словно привязанная, и даже спала рядом… Дада сидела у очага, смешно растопырив от пухленького пузика крепкие задние лапки, молотила по войлокам колечком хвостика и смотрела умильно-преданно, склонив набок мягкую мордочку с торчащими острыми ушками. Беленький ком мохнатой шерстки, темный влажный носишко и умные, все-все понимающие ярко-голубые глаза. Зверушка словно бы пыталась внушить сердящемуся гривастому парню: ну, и чего ты бурчишь, большой-сильный? Разве я сделала что-то плохое? Ничего. НапИсала три раза, в последний — на одеяло, отгрызла Марэку с сапога каблук, сжевала брошенный «повелителем небес» на пол ремень буйволовой кожи и заготовку для колчана, подрала Тишкину заячью шапку, совершенно новую, только седмицу назад Вилей сшитую, и основательно покусала размораживающийся копченый окорок. За пол дня. Дада молодца, талантливая. И ведь ругать невозможно… — Дада, ты дура, — выговаривал гривастый щене. — Зачем испортила мне обувку? Я теперь босиком ходить должен? Не дождешься, валенки надену, по оттепели самое то, давно ног не промачивал. И как Тишка теперь без шапки? Опять платок накручивать? Он же пацан, не девчонка? Псинка внимательно выслушала речь хозяина от слова до слова, и тихонько заскулила, сочувствуя. Она, похоже, сожалела, что огорчила, лишь пока не соображала, чем именно. — Чего зенки лупишь? — продолжал, укоряюще, Марэк. — Маленькое чудовище! Зубы у тебя чешутся, знаю. Но… Излияния львинена прервало появление со спальной половины Руши, с охапкой смятого одеяла. Выпирая беременностью, дочь шамана улыбнулась мужу. — Ты Даду покормил? — спросила, чмокая его в подставленную щеку. Лайка услыхала свое имя и заерзала попкой, готовая обрушить на самку хозяина поток собачьей любви. — Путя, моя хорошая, — заворковала Руша, наклоняясь и трепля зверушку по холке. Щена радостно тявкнула, прискакивая, и лизнула львию в подбородок. Игрушка, и игрушка. Мягонькая и ласковая. Живая. Ням. Нацеловавшись с лайкой, Руша вспомнила про одеяло и развесила его на распорку между шестами тшуми — подсушить. — Где все? — спросила гривастая, отдыхиваясь. Марэк развел ушки и заковырял шилом, пробивая в пришиваемой подметке еще дырочку; многослойная клееная кожа поддавалась плохо. — Виля до Наматы ушла, болталки болтать, а Рэй с Тишкой коз доят, — ответил, и от усердия на мгновение высунул кончик языка. Руша рассеянно кивнула и присела рядом, сложив руки на округлости живота, принялась наблюдать, как супруг работает. Молчание длилось с пол лучины, прерываемое лишь потрескиванием поленьев в очаге. А потом львия разомкнула губы и вымолвила, будто уронила: — Что ты знаешь о народах, живущих на другом берегу реки, за холмами? Вроде, просто поинтересовалась, спокойно, невинно, но у кота внутри всё перевернулось и сжалось в ледяной ком. Опустив починяемый сапог, жертву Дады, гривастый вздернул ушки торчком и очень внимательно, по совиному, в упор, уставился на жену. — А зачем тебе? — мяукнул, позабыв моргать. Руша дрогнула ресницами — и объяснила: — Я унаследовала провидческий дар отца, Мар, как и Мэй. Так вот… В последнюю ночь… Мы с сестрой видели одинаковый сон. И он был полон крови. Опасность придет из-за реки. …Дада тыкалась носишкой в вяло подставляемую, ледяную почему-то ладонь хозяина и скулила, чуяла — встревожен он, по своему, по собачьи пыталась утешать… Напуганное предсказанной сразу двумя шаманками войной кочевье, спеша, собирало имущество, чтобы откатиться обратно к горам. Верховые пастухи с бранью сгоняли в отары упорно тянущийся к траве не топтаных пастбищ скот, свистели в насыщенном сыростью оттепели воздухе хлысты, чвакал под ногами и копытами оплывающий грязный снег, блеяло, мычало и мекало, слух резали крики детей, лай собак и плач младенцев. Дари, которому Мав в суматохе прищемил бортиком повозки пальцы левой руки, шипя от боли в ободранных фалангах, укладывал под навес подаваемые Котей последние вещи. И пегий, и дракошонок изрядно взопрели и измотались, оба жевали на ходу холодную баранину и закусывали вчерашней, опять-таки холодной, лепешкой, одной на двоих — готовить свежее было некогда. Запивалось это портящее желудки безобразие, разумеется, сквашенным молоком, прямо из бурдюков. — Эх, — сокрушался оборотень, с набитым хлебом ртом, поднимая в повозку нетяжелый, но объемистый мешок детских одежонок. — Только ведь нашли кормные луга… Эт получается — по собственным недавним следам топать, а трава вся поедена, считай… — Угу, — бурчал Дар в ответ, кусая от общей, приткнутой крылатиком на короб сушеных грибов початой лепешки. — Голодуха ждет скотину. Ладно, авось не поколеет за три-то седмицы, там, если от реки к горам свернуть, пастбища цельные… Он всунул мешок в промежуток между бочкой моченой ягоды и бортиком, пинком помог ему «угнездиться» и подхватил следующий сверток. — Надоело, — высказался, со стоном разгибая натруженную поясницу. — Куда драпаем, от кого? Далеко ли удрапаем? И вдруг вражины догонят? Чего тогда: в полон всех возьмут, аль порубят? Лично я предпочитаю смерть, в рабстве уже бывал, хватит. Котя легкомысленно фыркнул. — Нету никаких вражин, — заявил, наивный «повелитель». — Причудилось нашим шаманкам. Паникерши они. Пегий скорчил не верящую гримаску и поставил брови домиком. — Чем попусту болтать, — укорил он приятеля, — Лучше б вместе с Рэем делал облеты, сверху гадов выглядывал. Дракошонок немедленно надул губы в обиде: — Вообще-то, я тебе помогаю. Один, с ребятней, ты бы давно пуп надорвал. Дари коротко мотнул рассыпающимся воинским хвостиком, признавая — прости, виноват, погорячился, и охнул, зацепив кровоточащим костяшками угол выпирающей в проход корзины. — А что б тебя духи взяли! — ругнулся паренек, засовывая в рот раненые пальцы. — Больно, бля! По-хорошему, руку надо было перевязать во избежание других возможных травм, да беда, пегий совершенно не помнил, куда упаковал сумку с лекарствами, а искать поленился, слишком устал. — Не ной, — попросил снизу Котя. — Только котелок и шесты от тшуми остались, закончили мы. Вместе с Мавашем и Мирриком парнишки затянули шесты в повозку и уложили вдоль бортика, потом укрыли все добро от сырости кожаным полотном самого тшуми вместо крыши. — Уря, — вякнул оборотень. — Можно трогаться. Спрыгнув в снег, Дари обнял до нельзя довольного летуна, и приемыши кочевья немного постояли, любуясь результатом полудневного труда. — Ой, — вдруг спохватился пегий. — А где мешок со жратвой, я его вот тут клал? Дракончик тихонько мяукнул, и ткнул пальчиком в возок: — Я его, кажется… И смутился. Дари понял верно, пошатнулся и схватился за виски. — Ох, нет… — обреченно простонал он. — Опять все разворашивать… Порозовевший скулами оборотень вздохнул и полез в повозку сам. Кушать надвигавшемуся по свежему воздуху красотуле хотелось до помутнения рассудка. У Хорэя и Марэка сборы происходили похоже, с той лишь разницей, что прямо с утра, на две седмицы раньше срока, надумала рожать Виля. Правильное время выбрала — самое заполошное. Лежа на одеяле под присмотром Мэйры и Руши с согнутыми коленками, мучимая сильнейшими схватками дракониха вдохновенно крыла забацавшего ей ребенка мужа-оборотня отборными витиеватыми матюгами. Кота и Тишу женщины злобно выперли вон: лучше уж по степи скот пособирают, чем путаются в ногах бессмысленной суетой, а попытавшегося удрать с ним Рэя уцепили за край куртки и оставили помогать — поддерживать огонь в очаге, таскать и кипятить воду да застирывать грязное тряпье. Впрочем, внутрь его не пускали, и русый красавец маялся, болтаясь вокруг тшуми, слушал крики жены и пугался. Виля родила легко и быстро, буквально выплюнула, хоть и орала на всё стойбище. Привычная Мэйра приняла в пеленку покрытого кровью и налетом жирной белесой смазки младенчика, перевязала ему пуповину суровой ниткой, чиркнула каленым в огне ножиком, разделяя одно на два, и облегченно вздохнула. Новорожденный, крепкий мальчишка, громко завопил, сжимая кулачки, едва покинул уют материнского лона. — Сын! — сказала шаманка подруге и положила ребенка ей на живот. Юная дракониха счастливо улыбнулась — и расплакалась. С ней и с младенцем все было в полном порядке. Обтерев новорожденного, улыбающаяся Мэйра завернула крошку потеплее и понесла показывать Хорэю. Оборотень поглядел на ребенка, на испачканную кровью рубашку гривастой повитухи, и сомлел, слабонервный неженка, грохнулся в обморок… В сознание новоиспеченного папашу приводила Руша. Почему-то черной львие было смешотно. Этим же вечером Рэй напился у Михи в гостях, видать, с пережитого стресса, и заявился домой среди ночи, едва держась на ногах, когда все давно спали. Ввалившись в тшуми, оборотень начал буянить, требуя немедленно принести ему новенького сына, перебудил всех соседей и напугал Вилю. Марэка не было дома — он тоже где-то праздновал событие, но на защиту юной матери и новорожденного нежданно встал Дари. Пегий, очень разозленный несвоевременным подъемом, выскочил из своего жилища в одной рубашонке и сапогах на босу ногу, и быстро и доходчиво объяснил хмельному «повелителю небес», что тот не прав, просто накостыляв прихваченным тут же поленом вдоль хребта и велев топать туда, где пил. Дракон понял со второго удара, устрашился, извинился и поплелся проситься до утра к Михе. Изгнав нарушителя тишины, Дар откинул не нужное более полено прочь и был под локоть возвращен мужем в постель — досыпать. Остаток ночи прошел спокойно. А на утро кочевье снялось и двинулось к горам.