Львиными тропами

Кочевье хотело миновать бескормную область как можно быстрее, и останавливалось лишь с наступлением темноты, для ночевок. Распрягали усталых волов, наскоро ставили тшуми, не все, по одному на несколько семей, доили коз, тут же стряпали на весь последующий день мясную кашу, пекли на раскаленных противнях пресные лепешки, и падали, пожевав горячего, сморенные сном. В принципе, ничего ужасного, обычная степная перекати-поле жизнь, только оттепель подгадила — повозки застревали в раскисшем снежном месиве, и приходилось тащить их буквально на руках. К концу четвертых суток перемещения внезапно резко подморозило, повалил обильными хлопьями снег, укрывая схватившуюся льдом почву, поднялся ветер, и стало совсем пакостно — скользко, и не видно ни зги на расстоянии в десяток локтей. Пришлось тормозить, обустраиваться пережидать непогоду. Ладно, не страшно — повод отоспаться. Отдыхали почти седмицу, пока длился буран, и двинулись далее. Дада дремала, умастив голову на лапки, прижимаясь боком к икре сидящего с возжами любимого хозяина. Лаечка не так давно сначала разогнала соперников, Огонька и Углю, вынудив их спрятаться в глубину возка, — зачем ошиваются вокруг костра, выпрашивая у Руши кусочки, готовить мешают, нахалы, — потом плотно позавтракала, и теперь была довольна собой и наслаждалась заслуженным отдыхом. Тоже хозяйка, вот. Грозная. Оцарапанный Углей лоб немного саднило, напоминая об одержанной над котятами оборотня славной победе. Отяжелевшие веки слипались. Хорошо, покойно… Но — не совсем. Что-то мешало расслабиться окончательно. Голод или жажда? Нет, Дада не хотела ни есть, ни пить. В туалет? Тоже нет, уже отметилась по двойной программе, перед тем, как устроиться у ног Марэка, и трех лучин не прошло. Думай, Дада, думай, ты — уже взрослая собака, тебе охрану добра доверили! Может, злость на Углю и Огонька? Не-е-е… Бесполезные звери, только и умеют, что играть друг с другом, ловить на стоянках полевых мышей, и дрыхнуть, свернувшись в клубочек. Мурчат, правда, довольно приятно… Носишко лаечки сморщился, ловя приносимые ветром со стороны холмов запахи, сумел, наконец, выделить незнакомый, и щена встрепенулась, вскидывая торчком ушки. Вот! Она нашла! Тревога, хозяин, тревога! Тяв! Тяв! Одновременно с Дадой лаем залились собаки по всему кочевью. Тоже учуяли стаю спрятавшихся в леске волков. Первым чужаков приметил с воздуха Рэй — отряд из не более полудюжины всадников, скорее всего, разведывательный. Неизвестные приближались со стороны реки. Заметив крутящегося над головами ящера, воины разразились воплями ужаса и попадали с седел, вскидывая луки. Оборотень не стал дожидаться, пока его осыплют стрелами, прирыкнул и умчал к кочевью — сообщить соплеменникам об увиденном. Повторный, совершенный уже вместе с Котей облет выявил еще несколько подобных отрядов. — Люди! — фыркал зоркий Котя, приземлившись — чужаки ему не понравились. Севший рядом Рэй согласился с собратом. Новость распространилась среди «чернобурок» со скоростью лесного пожара, и вскоре от головной повозки прозвучал предупредительный вопль раковины, призывающий к прекращению движения. Возницы-степняки один за другим натягивали поводья, притормаживая волов. Кочевье по инерции прошагало по степи еще несколько десятков локтей и встало. — Повозки в круг! — полетела понятная каждому команда. — Седлать коней! Оружие к бою! Миха, Рашаня, Кокан! Легко. Подготовка к обороне заняла у умудренных опытом предыдущих стычек пастухов еще три лучины, и кочевье замерло в настороженном ожидании. Марэк и Миха удобно устроились под прикрытием своего возка на расстеленном одеяле. Возле парней с одной стороны с луками замерли в напряжении Анай и Рашаня, с другой — Руша и Виля. Жена вирри поглаживала сабельку, шаманка зябко кутала беременный живот в выворотку, качая у груди спящего сыночка русого, а дракониха скалила зубки, раздумывая, стоит ли раздеваться для оборота и присоединиться к наворачивающему петли сверху Рэю, или еще малёк погодить. — Зуб даю — наши гостюшки скоро появятся! — протянул кот, взбивая мечущимся хвостом снежную пыль. Миха хмыкнул. — А какой именно? — поинтересовался рыжий вождь, хищно заглянув львинену в рот. Парень последние две луны учился у Руши некоторым приемам врачевания, в том числе — рвать гнилые зубы. Улыбочка у вирри вышла «вполне»: впечатленный Марэк аж мяукнул, прижимая ушки. Вместе с гривастым в общем порыве шарахнулись и Руша с Анаем. — Так какой зуб-то? — дух смерти, не спуская с напрягшегося гривастого хитрого прищура, потянул из валяющейся подле сумы некий холстинный сверток. Бедный львинен затрясся, вздыбливая шерсть, и медленно начал отползать. — Даю тебе время решить, до темноты, потом буду рвать! — предупредил его Миха, устраивая сверток между колен. — Так что готовсь! — и в предвкушении потер руки. Марэк зашипел на веселящегося друга. — Не трогай мои зубки! — мявкнул он, закрывая рот обеими ладонями. Рыжий строго погрозил испуганному коту пальцем. — Сам же сказал — зуб даю! — напомнил. — Ты — воин, а слово воина — закон! На тебя другие смотрят! И начал разворачивать так пугающий львинена сверток. Под едва слышный слаженный стон соплеменников Марэк зажмурился, а вирри уселся, доразвернул холстину, и… в полотенце оказались лепешка и кусок баранины. Гадство. Поняв, как над ним подшутили, кот обиделся и в наказание отобрал у друга половину. — Мои зубки рвать не дам! — предупредил он с набитым ртом. — А то жевать нечем станет! — Все равно выдеру! — ухмыльнулся в ответ Миха. — А начнешь сопротивляться — тебя подержат! Дада тявкнула, привлекая внимание, и Марэк кинул ей корочку. — Заслужила, — сказал. — Хорошая собака. Доедали в молчании, под довольное чавканье щены. Вскоре после полудня на холме неподалеку замаячили всадники. — Мар! — обрадовался Миха. — Они вернулись! Отменяются твои зубы! Между тем всадники начали спускаться к кочевью. В этот раз их было не меньше полутора сотен. — Быстро собрались! — хмыкнула Виля, расстегивая пуговицы выворотки — дракониха готовилась к обороту. — Шустрые! По-моему, вам пора за стрелками, коней выводить, парни… Кот кивнул, соглашаясь с женой, и жестом позвал за собой напрягшихся воинов — чужие были уже совсем близко. — Копья не забудьте, — велел сквозь клыки, и Рашане. — А ты чего топчешься? Иди-иди, твои лучники ждут… Русая воительница салютнула колчаном и исчезла. Она и без понуканий знала, что делать. Подъехав на расстояние, немного превышающее два полета стрелы, пришельцы остановились. Замершие строем верховые степняки недобро уставились в ответ, предупреждающе наставляя копья. Чужие люди оказались сильными и широкоплечими, их крепкие головы под округлыми стальными шлемами были выбриты, лица украшали пышные рыжеватые бороды и усы. Загорелые, но явно светлокожие лица не улыбались. — Хороши! — искренне восхитился Марэк, поудобней перехватывая поводья. — Один к одному прям! — Но нас больше, — эхом откликнулся выпрямившийся в седле Миха. — Тихо вы! — рыкнул Кокан на разболтавшихся друзей. Вирри и львинен переглянулись и глупо захихикали — обоих била нервная дрожь. — Вуф, — фыркнул гривастый. — Они с двуручниками все, а у нас сабли. В рукопашной порубят на хуй вместе с кольчугами. Прав был Рэй, тут без стрел никак… Не подозревающие о залегшем в скрытом кустарником овраге сюрпризе в виде трех десятков лучников незнакомцы нападать пока не торопились — изучали противника, примеривались. Вскоре по их рядам пробежало некое оживление, и вперед выехал мужчина на черном, даже на вид вреднючем крупном жеребце. Жуткая великолепная зверюга недовольно изгибал шею, кося налитым кровью диковатым глазом, и плясал задними изящными ногами, протестуя против произвола удил, но подчинялся наезднику, пусть и без охоты. Натуральный ночной кошмар. Вот только кочевников конем было удивить было трудно — Рэй ездил на кошмаре и пострашнее. И не он один. Жена Михи, например, отважная юная мать… Ну, Дада и не удивилась. Щена просто увидела чужого жеребца, который ей не понравился, и, не раздумывая ни мига, рванула ему наперерез, яростно тявкая во все маленькое бесстрашное собачье горло. «Кыш, травоядная! — Словно приказывала щена. — Место!» Жуткий черный ужас не испугал лаечку. Он испугался сам — всхрапнул, визгливо заржал, метнулся в сторону, споткнулся — и завалился набок, подминая не успевшего покинуть ступнёй стремя всадника. — Твою мать! — вскрикнул кто-то из степняков, сопереживая боль мужчины, которому жеребец наверняка расплющил всмятку кости ноги и колено. Дада подлетела, тяпнула бьющееся чудище пастью за ляжку, усиливая его панику, и мячиком отскочила прочь, чудом избегнув удара копытом. Нападение щены словно послужило сигналом: две группы воинов выдохнули, качнулись — и погнали коней в бой. — Назад! — вопил сверзившийся с небес в вихре снежной пыли серый дракон, хлопая крыльями. — Назад, идиоты! Это ловушка! Назад! Оборотня, увы, услышали лишь немногие — его голос потонул в шуме столкновения тел, животных, и лязге мечей… Кочевники проиграли эту битву, хоть и сражались отчаянно, не жалея живота, не помогли и лучники. А как воины Кокана могли победить, ежели чужаков на поверку оказалось не менее тысячи? Отряд во главе с хозяином позорно грохнувшегося ночного кошмара всего лишь отвлекал внимание, позволяя основным силам окружить выбранную жертву. Хорэй заметил опасность слишком поздно, увлекся, азартный дурачина, разглядыванием разворачивающегося внизу действа… Не зарубленные драпали, «кто во что горазд», побросав имущество и скот, и лишь немногим счастливцам удалось затянуть в седла родных и близких. Отход соплеменников прикрывали драконы, и только благодаря их безумной отваге и самотверженности части женщин и детей удалось спастись. Чужаки не стали преследовать беглецов — занялись дележом добычи. Истоптанный снег под каблуками сапог захватчиков медленно пропитывался кровью убитых и умирающих. Остатки «серебрящихся лисиц» отмело к недавно покинутой реке, и потащило против течения, пока не уперло в бревна увешанного рогатыми черепами частокола. Ворота свежепоставленного поселка распахнулись, впустили несчастных, и вновь захлопнулись, обещая защиту, ибо горцы Вэйяра не забыли оказанной кочевниками осенью помощи. Здесь живые могли, имея аж пару добытчиков-оборотней, не бояться голода и спокойно оплакивать погибших. Слёзный вой вместе с дымом жертвенных костров поплыл над замерзшими водами реки, под двойной рокот шаманских бубнов. Каждому степняку нашлось, чью потерянную душу вспоминать с сердечной мукой. Мэйра горевала вместе со всеми. Умудрившаяся сохранить мужа и троих детей, львия тосковала по сгинувшим на просторах степей друзьям. Особенно тяжко гривастая ощущала потерю Руши и Хорэя. …А о Тишке и Дари вообще предпочитала не думать, будто их и не существовало: случайные, пришлые и чужие. Отрезанный ломоть. Так спокойней… Вот только не все могли забывать, как она. Увы.