Львиными тропами

Пустота. Рыжеволосая, мило конопатая женщина возится с двумя голокожими, похожими на отца зеленоглазыми малышами в кровавых отблесках пламени очага, рядом с нею — два рыжих пацаненка и львинька. Лук, свисающий с оружейного колышка — рассчитанный на человеческую руку. И — медный чеканный гребешок, уложенный бок о бок с березовым, резным: на зубчиках красноватого металла намотаны спутанные в нерасплетаемый узел русые и почти белые волоски, между деревянных застряло с десяток черных шерстин. Память об ушедшем счастье. Поливай слезами, не поливай, не вернешь пропавшие жизни. Боль. Огромная, иссушающая до тла сердце. Рэй. Руша. Тишка. Нет… Юноша, сидящий сверху, давящий тяжестью тела на бедра, гладящий мышцы груди ладонями. Темные струящиеся водопадом кудри юного воина свободно распущены, и укрывают гибкую спину до талии, желтоватое раскосоглазое лицо серо-бледно. Красивый до одури. Растоптанный горем. Покорный чему угодно, любому движению кисти. Лишь пожелай. «Не хочу ничего желать. Не плачь, мальчик. И я не буду плакать. Клянусь». — Наи… — Да, Мар?.. — Родной, не плачь. — Я не плачу. — Не плачь, кому говорю! — Я не плачу. Поцелуй меня, Мар. Пожалуйста. Прямо немедленно. Соприкосновение губ горчило и отдавало солью. Чужой супруг, связанный обетом с другим и им любимым. О-о-о, как же больно! А что сохранилось у Аная в память о пегом? Ничего. Ни единой малюсенькой вещички, не считая заплаток по коленкам заношенных портков. Желтомордик спасал ребятишек, не до гребешков ему было. Живой, теплый. Льнущий в поисках утешения, просто, чтобы не свихнуться. Наи. — Наи… — Да, Мар? — Мой хороший… — И ты… Поцелуй, Марэ… Анай пришел к коту сам, без принуждения — просто проскользнул под одеяло, скрытый ночной теменью, прижался, колотящийся в немой истерике, и остался. Это было нужно обоим осиротевшим воинам. Сохранить разум. Бля, мелочь. — Наи-и-и. — Маррр. — У меня вино есть. Три бутылки. Вэйяр дал. Будешь? — Да, Мар. Напьемся на пару сегодня? — Хм. Пожалуй, не откажусь. А ты все равно не плачь. Договор? — Я не плачу. Тебе кажется. — Угу, — юноша ловил подушечками пальцев катящиеся с густых коротких ресниц гривастого горячие прозрачные капли. — Мар, не надо… Больно!!! Почему?! За что?!! И — льнущий ласковый паренек, почти ребенок, не дракон, но гордый, и потрясающе сильный духом. Кто кого вообще держит? — Наи… — Что, Мар? — Они мертвы. Я чую. Слышишь?! Они. Руша с малышами? Хорэй? Дар? Все скопом? «Молчи. Молчи, миленький. Молчи, умоляю. Не произноси вслух имен. У тебя они тоже есть: Касия, Мяви, и… Дар. Дети, и возлюбленный. Молчи. Я помолчу вместе с тобою». «Молчи. Молчи!..» Пегий паренек и белокурый мальчишка замерли на коленях, опустив глаза долу. «Молчи». Дари очень хотелось возмутиться. Правда. Но он слишком хорошо помнил, что вожди-мужчины могут сотворить за непослушание. И тянул обратно, молил взглядом: заткнись… «Позволь мне. Я умею. Просто отвернись». Кровь. И трепет двух нерожденных жизней, вывалившихся под блеск стали в снег из чрева умирающей не состоявшейся матери в лужу околоплодных вод. «Руша, прости. Я и Тишка пытаемся не сдохнуть». — Да, господин… — Возьми в рот. Если мне не понравится, возьмет мальчик. — Хорошо, господин… Двухцветная голова склонилась в полной покорности. Дар, дрожа от отвращения, обхватил сочащийся мутными каплями похоти член пьяного врага колечком из пальцев, и приблизился пересушенными губами к багровеющей в полумраке полусфере головки возбуждения. «Ради Тиши». Если бы он знал. Не знал. Не чуял будущего. Зацепил, бедный, волнуясь, зубами… Рыжебородый болезненно охнул и отпихнул парнишку сапогом под ребра. — Плохо. Не годный раб. Сотня кнутом. А я полюбуюсь. Дари вскрикнул отчаянно и безнадежно, подхваченный под мышки парой жестких мощных рук, забился, умоляя, заклиная о пощаде: тщетно — чужак лишь рассмеялся. Для него полуседой пленник был игрушкой. А потом… Тиша предпочел бы забыть, что именно было потом. Дар выл пойманным зверем, страшно и беспрерывно, растягиваемый, распяливаемый, и — еще более страшно, когда на его спину начали опускаться хлесткие удары. Никому не дай духи услышать подобные вопли… — Стойте. Сначала мелкого: привяжите эту дрянь к дереву, напротив. Пусть смотрит. Урок на будущее. Тиша дышал тяжело, с присвистом, не в силах поверить в реальность происходящего кошмара. Чужаки заломили ему локти, швырнули на колени, в снег, и примотали конопляной колючей бечевкой, спиной к сосне. А Дари кричал, кричал… Он кричал еще долго, пока совсем не обессилел и не повис: от боли и кровопотери. Тиша корчился в холодном сугробе буквально в трех шагах от истязаемого друга, и ничегошеньки не мог для него сделать Даже добить. Когда Дар, наконец, замолчал, мальчишка уже не воспринимал происходящее. Разум временно покинул юного пленника, улетел в недоступные чужому нелюдю-хозяину дали. Хмельные вражи приняли отключившегося блондина за мертвого, и без церемоний скинули в овраг, к уже остывшим, изрубленным в куски Руше, Хорэю и прочим побежденным. Марэк был прав, чуя гибель родных душ… Тиша очнулся рывком, от холода. Болело все, каждая мышца, каждый суставчик, даже ногти. С трудом разлепив тяжелые веки, подросток повернул голову, и увидел, на ком пластался. Дар уже давно не видел ничего и никого, лежал, раскинувшийся закоченелыми руками и ногами, его веки были сомкнуты, а черты разгладились, утратили выражение страдания. Просто дохлятина. Просто?! Тиша хрипло взвыл, забился в ужасе, и скатился с трупа друга, чтобы уткнуться носом в еще одно тело: Хорэй лежал, разрубленный почти напополам, частично обращенный, жуткий в своей второй ипостаси, с висящим отдельно от обросшего чешуей торса перепончатым крылом и белеющими из раны позвонками и ребрами. И — дышал. Слабо, хрипло, прерывисто — дышал. Невозможно. Оборотень не должен был дышать, приняв подобный удар сталью… Тиша передернулся, и пришел в сознание окончательно. Живой. Рэй живой, и он, Тиша, живой. И собачий, тыкающийся в раскрытую ладонь, влажный носишко, тоже живой. Дадочка… Блондин завыл горлом, утверждаясь на четвереньках, совершил над собой огромное усилие и обнял умирающего «повелителя небес», зашептал в измененное, нечеловеческое ухо бредовую, горячечную мольбу остаться. — Дада, помоги, — сипел, сам едва живой, подросток. — Дада… Щена льнула, скулила, и облизывала подставляемое ей заплаканное юное лицо. Хорэй уходил туда, откуда не возвращаются. Не лаечке и не светловолосому ребенку было его удержать. Оборотень вздохнул в последний раз, булькнул тихо, и замер. Тиша принял губами не возобновившееся у рта движение воздуха, и вдруг понял — всё. Кончено. А потом подросток пополз. Он не видел, куда ползет, поначалу увлекаемый щеной, позже — практически голый, по снегу и босой, просто гонимый слепым животным желанием жить, и выл на одной низкой ноте, не чуя локтей, вообще рук и коленок, перебирал конечностями. Овраг принял в свои глубины замерзающего, но Дада не позволила мальчишке сразу уйти в беспамятство, грызла плечи. — Сука, — беззвучно бранился Тиша. — Кыш, больно. …Щена не отступалась, теребила, терзала зубенками… — Блядь, — шевелил синими губами застывающий на морозе подросток. — Ладно. Уговорила. Во власти предсмертного бреда он зачерпнул онемевшим, будто деревяшка, указательным пальцем из щедро заляпавшей тело, свернувшейся сгустками, не понять, чьей, крови, начертал на боку Дады темно-вишневую закорючку, озвученную давным-давно, в сгинувшей туманом веселой общинной игре, как звук «т», а за нею — «и», и потерял-таки сознание, уплыл в облако забвения. …Ему было хорошо и совсем не страшно умирать. Ведь Дада, лаечка, родная душа, подарок Аная, кусала зубками… Дада долго будила Тишу, даже кусала, но мальчишка не реагировал. Лаечка скулила, звала и звала — ей не нравилось, что член стада хозяина не идет домой. Двулапые прямоходячие не спят в снегу, они спят на еловых ветвях, под слоем меха мертвых диких зверей, и овчиной — щена знала точно. Тиша — неправильный двулапый? Вроде раньше был правильный. Может, он устал, как иногда устают маленькие ягнята, или вообще потерялся? Тогда ему нужно помочь, и позвать хозяина сюда. Хозяин! Тяв! Тяв! Дада нашла твоего… ягненка?.. Тяв, бля! Лаечка прибежала под стену поселка глубокой ночью, в снегопад, пробралась в известную лишь местным собакам щель в частоколе и бегом рванула будить хозяина. Щена спешила, чуя — голокожему ягненку не продержаться одному долго против холода и ветра. Скорее, скорее! Марэк не сразу понял, кто грызет его за ноги. Пришикнув на собачку, львинен притянул поближе стонущего не проснувшегося Аная, пробормотал «Хориш», толчком вспомнил — и очнулся, давя рвущийся из горла отчаянный вопль. Кто угодно, только не Рэй, и не Руша… Именно Рэй и Руша. Мертвые навсегда. Пустота, пустота. Рыжая голокожая женщина, умеющая обращаться в огромную ящерицу, не нужная и не любимая, двое крошек-детей, копий отца, и льнущий, горестно всхлипывающий во сне о другом человек-парнишка, едва начавший бриться. «Дада, дура, отъебись…» Тяв! Тяв! Марэк сел, скидывая обнимающую руку Аная, и разлепил отекшие от слёз веки. Что?! — Дада. Кыш, дура… Желтолиций юнец громко проговорил дорогое его сердцу имя, и тоже подорвался, засверкал из-под одеяла голыми коленями. — А? — забормотал, между сном и явью, сфокусировал плывущий взгляд на подпрыгивающей в нетерпении лаечке, и охнул — собачка вовсю кусала пальцы ног. — Что за «на»? — возмутился юноша. …Белая-пребелая щена в темноте, и ее бок со странными, знакомыми откуда-то знаками… Удар огнива, вспыхнувший трут, неверный огонек лучины, и хриплое, дремно-нетрезвое: -Мар?.. Дада?.. Мар, у нее кровь… Мар! Глянь, Мар! Тиша очнулся в мягком коконе меховых одеял. Тепло и уютно. Ноющая боль в перебинтованных ступнях. Рядом мерно дышала женщина. Откуда подросток знал, что женщина? Да очень просто — обнимал ее поперек влажной мягкой груди. Виля что-то пробормотала в ответ на движение, повернулась набок, и прильнула сильнее. Спать дальше… Привиделось. Кошмар. Ветер. Темно. Холодно. Какого хуя?.. Оборотень хрипло простонал ругательство и потянул на себя одеяло. Его окоченевшие пальцы ухватили пустоту. Почему так больно? Мар?.. Мар!!! По телу пробежала волна, заканчивающая обращение, и огромный ящер распахнул целые, не поврежденные крылья. А потом «повелитель» понял, что топчет лапами, и закричал, задирая чешуйчатую морду к низким серым тучам, проклиная и клянясь: отомстит. Едва слышый писк прорвался в сознание парня, привлекая внимание, летун наклонился, поискал между тел, и поднял на ладони крохотный хвостатый комочек. Черный львинок, с перевязанной обрывком ленты, явно перегрызенной зубами пуповиной. Как он не замерз? Чудо… Сын Мара и Руши. Рэй, передернувшись, содрал с одного из окоченевших кочевников шерстяную рубаху, завернул в нее младеца, прижал к себе, и — хотел уже взлететь, но в последний миг передумал, склонился над Дари. А точно ли пегий мертв? Биение сердца паренька было настолько слабым, что человеческое ухо его бы не уловило. Живой, великие духи степей… Собрав друга в охапку, вместе с львинком, дракон взмыл в небо: поспешил к поселку горцев. Там Вэйяр — поможет, должен. Долететь с ношей! Долететь… Ведь сил совсем нет…