Львиными тропами

Сто ударов кнутом — не шутка, они крепкого мужика запросто загонят в могилу, а Дари здоровьем не отличался. Прибавьте к исхлестанной в месиво, до обнажившихся ребер, спине тяжелое переохлаждение, воспаление лёгких и обморожения, и получите… что получите. Отданный Вэйяру почти без признаков жизни, паренек пролежал сгорающим в жару телом три долгие седмицы, но все же не умер. Он раздышался, вынырнул из омута бреда, узнал ухаживающих за ним, сам запросился пить и есть — и помалу закапризничал, на радость сиделкам; раны очистились от гноя и начали схватываться первыми сухими корочками, предвестниками рубцов. Иначе, как чудом, и не назовешь… У постели больного по очереди дежурили сынишки Эриха, Ирма, Анай, Марэк и Тишка, иногда — Намар. Умудрившегося жестко простыть (и оборот не помог, соплями заливались, кашляли и тряслись в ознобе обе ипостаси!) Рэя к Дару не пускали, опасаясь — заразит, но у «повелителя небес» и так был полон рот забот: едва оклемавшись, он на пару с Котей с рассвета и до темноты пропадал на охоте, обеспечивая поселение мясом. Ну, заодно, рогами на поделки, кожами и меховыми шкурками — для пошива одеял, теплой одежды и обуви потерявшим всё имущество остаткам рода «лисиц»… Восстанавливать утраченное поселянам приходилось практически с нуля, от мисок с ложками до варежек и вывороток. А оружие, а спицы-веретенца, а полотенца, а пеленки младенцам… Тряпочек раненым на перевязки, и тех не было, использовали выкопанный из-под снега подсушенный у огня мох. Кожи дубили в яме, выдолбленной лопатами в мерзлой земле, замесом мочи и золы, скребли их, обливаясь солёным потом и обдирая костяшки разъеденных цыпками рук в кровавые волдыри — собранными у реки осколками камней, и мяли, мяли, дурея от вони, опять же вручную, натирали жиром пойманных драконами животных… Варили из золы и сала мыло, темное, зло жгущее глаза… Соорудив маленький горн, плавили железо гвоздей и скоб, ковали из него двумя молотами Вэйяра, маленьким и средним, ножи и наконечники для копий и стрел, чтобы позже, ночами, насаживать их на древки… Вынутые из немногочисленных сохранившихся украшений раковины обтачивали в рыболовные крючки… Ловили и чесали ради шерсти диких коз, а вычесав, отпускали или съедали — кормить рогатых было нечем… Нашли глину, наковыряли ломиком, и, намесив, лепили тарелки, кружки и горшки, обжигали… Точили на камнях-голышак костяные мелочи типа спиц, пуговиц и иголок… Резали липу: делали ложки, прялки и гребешки… Оперяли стрелы… Складывали из бревен новый общинный дом… …Короче, вкалывали, как проклятые, не разгибая спин, и вкалывая — мечтали: о приближающейся неуклонно весне, о тепле, и о межплеменных торгах, на которых можно будет обменять меха и изготовленные луки на лен, стальные прочные иголки и яркие бусы, но более всего — о ломте хлеба и котелке просяной каши. Мясная диета достала похуже кусачих блох… Дари поправлялся более чем медленно. Он потерял несколько пальцев на ногах, и средний и мизинец с левой руки, просеченные кнутом раны потихоньку закрывались и зудели, стягивали спину сетью выпуклых желтоватых шрамов. Но это были всего лишь внешние некрасивости, «всласть» наболтавшегося по границам страны духов пегого они занимали едва ли. Бедняжку мучила боль совсем иного рода: утрата ребятишек, Касии и Мяви. Ну, и, разумеется, друзей: взятых в плен, мающихся сейчас в рабстве, и убитых, чьи тела так и остались валяться в степи непохороненными на прокорм жадному до мертвечины воронью. Руша, Ирис с сынишкой, младшая жена Кокана Ара и ее две дочки, мать и веселые сестренки Намара, едва достигшие возраста невест, оба родителя Хорэя, Раная с Михой и их крошки-близнецы, рыжие, в отца, востроглазая девочка Ласка, зазноба Тиши, юный львинен Лишик, лучший стрелок стойбища, братья Шершня, и многие Старейшины… Вам еще перечислять, или достаточно? А ведь Дар знал их всех поименно, различал по запахам, отпечаткам обуви и звукам шагов… Сгинувшие соплеменники часто приходили к пегому во снах, молчаливые, не улыбающиеся, смотрели, упрекая, сухими страдающими глазами. Дар простирал к ним руки в мольбе, пытался обнять, дотронуться, удержать, хватал вместо плоти клочья тумана — и просыпался, душимый рвущим грудь кашлем, с криками, в слезах. …Тени пропавших родных и близких являлись по ночам большинству «лисиц», людей и гривастых, даже детям: неотомщенные, не могли обрести покоя… Мэйра, шипя и морщась от усилий, уже которую лучину сидела в уголке, перед распахнутой печной дверцей, корпела в неверном качающемся свете пламени над новым одеялом, сшивала краями две рысьи шкурки. Работа продвигалась туго — костяная игла не желала прокалывать плотную основу и все время грозилась переломиться в пальцах. Одеяло было абсолютно необходимо — ну, сколько можно спать всей семьей под одним общим, с тремя-то детьми? Тесно, однако, да и Шеара утомила — попрыгуха пиналась похуже взрослых, будя по десять раз за ночь… Подле львии, пристроив натертую протезом культю на ворох пушнины, бурчал Шершень, приклеивал перышки к заготовкам легких, — без железных наконечников, на мелкого зверя, просто обожженных концами в пламени, — стрел, и раздражался: сваренный им утром клей оказался слишком густым, упорно норовил лечь сгустками. Стрелы полосатику заказали рыжики покойного Эриха, Мав и Миррик — били, пацанята востроглазые, вдоль реки по зарослям шуструю зимнюю белку. За спиной работающего безноги копошилась одетая лишь в короткую рубашонку Шеара, мяукала невнятную довольную бессмыслицу, с переменным успехом отлавливая растопыренными пальчиками беспокойно выплясывающий петли хвост приемного отца. Возня девчушки отвлекала Шершня, но парень терпел — пускай лучше за хвостом гоняет, чем пытается помогать и суется под руку. И так уже успела и в клей залезть, извазюкаться и на вкус опробовать, и часть перьев обслюнявила. Правильно ее Марэк блохой называет: верткая, черненькая… …Львинька выпустила из ротика плененную кисточку Шершня, плотоядно поскалила зубки, порычала на собственную тень, — хищница, страшна — жутяга, — и вдруг передумала вставать, хлопнулась обратно на попку. — Папа коть! — вякнула она громко и внятно, обращая личико к закрывающему дверной проем куску войлока. Услышала или даром учуяла? Если навстречу не поспешила, значит, таки зрит ближайшее будущее. Ну, дает, ведь только год и две луны ребенку! Какой Силы шаманка из нее вырастет? — Папа коть! — повторила юная потомственная провидица, и захлопала ладошками, добавила, — ме-ням! Ясно — со двора грядет Марэк и несет доче порцию свеженадоенного молока. Совсем мало, треть кружки, но — коз в поселении всего полтора десятка, и тех еловыми ветками впроголодь кормят. …А вот и он, красавец, и молоко при нем… — Папа! — приветствовала львинена Шеара, и требовательно потянула вверх ручонки. — Дай! Марэк опустился перед крохой на икры. — Наглая ты бяка, — укорил, в прочем, улыбаясь, светло-светло, будто засиял изнутри. — А где папа-чмок? Львинька пискнула и соизволила, наконец, отлепиться от пола, полезла к отцу на колени — гладить пальчиками по щекам. — Щмоки, — замурлыкала, жмуря глазки. — Щмоки, папа… Уважила. Марэк с готовностью подхватил малышку в кольцо рук, и оба затолкались носами, сплели усы в общую паутину. — Ко-о-оть, — нежно-нежно сообщила родителю Шеара. — Ё-о-си-и-ий. Бю-ю-ю. Хороший, то бишь, и люблю. — Я тоже тебя люблю, моя кошечка. Очень. Давай молочком попою… Мэйра и Шершень в процесс общения отца и дочери не вмешивались: шаманка благодушно посмеивалась, прикрываясь ладонью, ее обезноженный возлюбленный хмурился, но промолчал, сумел сдержать клокочующую ревность. Львинька, не спеша, макала мордочку в не успевшую еще остыть белую пищу, улыбалась в промежутках между глотками сидящей матери. — Ням, — мурчала. — Ням Шей… Допила, оттолкнула пустую кружку… Зевнула. Марэк аккуратно перехватил сытую, трущую осоловевшие веки кулачками кроху под спинку и перевел в вертикальное положение. — Я укачаю, — сказал он Мэйре. Шаманка кивнула, разрешая, незаметно, под прикрытием свисающего одеяла, потрепала Шершня по колену, и встала. — Супа потом поешь? — спросила. — Или Виля кормила уже? Кот отрицательно развел ушки, фыркнул: «Рэй покормил, спасибо», и понес засыпающую львиньку подальше от света, тихо-тихо, горлом, напевая колыбельную. Его прАва понянчиться никто не оспаривал. …А Мэйре резко стало грустно; шаманка знала — после гибели Руши у Мара и Рэя с драконихой полный разлад. Рыжая горянка слишком тяжело переживала потерю любимой подруги, и винила в случившемся мужей, не могла, не желала простить, что своё, родное, не уберегли, пока чужих детей отбивали… Рэй просочился в сени из ночной темени загадочно лыбящейся тенью, свалил с плеча на руки встречающего мужа объемистый тяжелый мешок и осведомился, чрезвычайно довольный: — Как ты думаешь, любимый, Даричка будет кушать кашу? Кот встопорщил усы. — Издеваешься, да? — фыркнул он, с плохо скрытой голодной тоской. — Где мы все, и где каша?! Грибы, и те закончились две седмицы назад, кроме мяса, нема ничего… Оборотень сощурил мерцающий зеленью глаз, куснул губу, и ответил: — Уверен? А в мешке, который я принес, смотрел? Марэк глухо взрыкнул, и дернулся развязывать холщевую горловину. Замер на миг, не веря… — Твою маму, Хориш, — ахнул, запуская пальцы в сероватое рассыпчатое зерно. — Просо, чесслово. Но — откуда? Рэй придвинулся, касаясь плечом, и прошептал прямо в супружеское наставленное ухо: — Это, э-э-э…. Я летал… Короче, просто вернул обратно малую часть у нас же отобранного… Не волнуйся, меня не заметили… Кот понял, простонал невнятное ругательство, выпрямился и порывисто сгреб младшего супруга в объятия, тискать. — Не смей так больше рисковать, дурачонок, — бормотал гривастый парень, словно слепой, тыкаясь носом в подставленную не слишком чистую макушку отпихивающегося локтем «повелителя». — Не смей. А если бы они тебя убили? Из-за ерунды, из-за мешка проса… Я с тобой скоро совсем седой стану… Оборотень виновато молчал, но сопротивляться более не пытался. — Прости, — прошептал юноша, устраиваясь в сплетении серебрящихся белыми ворсинками по общей черной массе меха родных рук. — Ну, не охраняют они его вообще, в возке горой лежит, сваленное, я и не удержался, прихватил на пожрать… Марэк чуток отстранил возлюбленного, заглянул ему сверху в лицо и, осененный внезапным подозрением, мяукнул: — А зачем ты туда вообще полез, чудо? Только не говори, что за просом! Хорэй похлопал ресницами, вздохнул и объяснил, помявшись, не очень уверенно: — Видишь ли, Мар… Мы с Вэйяром… В общем, меня Вэй на разведку послал. Месть мы думаем. Вот. — И вскинул топорщащуюся вихрами голову, гордо, с вызовом: мол, хочешь — отругай, а можешь и просто поцеловать, ибо в праве сделать и то, и другое. Кот поразмыслил, и выбрал последний вариант. — Я с вами, — сообщил гривастый перед тем, как пленить рот русого губами. — И не возражай, радость моего сердца. Не поможет. Оборотень просиял мордахой, и ответил, с похвальной горячностью. Он не сомневался в решении мужа ни на миг. …Отряд мстителей пополнился еще одним воином. Хм… В спящей тишине раздался заполошенный, исполненный ужаса вскрик, повторился, и парни очнулись, разрывая сцепку тел, узнали голос. — Най! — мявкнул кот, и метнулся в дом, Хорэй, не отставая, за ним. Они ворвались внутрь, едва не снеся по дороге дверной косяк, и увидели в слабом свете отгорающей печи: желтолицый стоял на коленях рядом с бьющимся по одеялу, заходящимся булькающим кашлем Дари. — Ох, Мар, — всхлипнул приметивший в руках Аная испачканное темными пятнами полотенце оборотень и, будто в раз растеряв все силы, беспомощно уцепился за застывшего в потрясении столбом мужа. — У него кровь идет горлом… Многоопытным супругам, увы, не нужно было объяснять, что это значит.