Львиными тропами

Анай лежал, прижимая к себе возлюбленного, двухцветная голова чахоточного беспомощно елозила по его плечу. Обнимающий мужа калечной рукой поперек груди, Дар шептал сквозь накатывающие приступы кашля, всхрипывая горлом, в полубреду, горячо и с мольбой: — Наи, поклянись… Поклянись… что… когда меня… не станет… ты… ничего… с собой… не сотворишь… Поклянись… Я… должен… это услышать… Анай целовал парнишку в покрытые липкой испариной виски и лоб, гладил ладонью по спутанным волосам, по скулам — утешая и подбадривая, делясь теплом. — Не буду я тебе ни в чем клясться, Дар, — шептал он в ответ, несогласный. — Ишь, чего удумал — я, значит, поклянусь, а ты возьмешь и помрешь со спокойной совестью? Ну, уж, нет. Не выйдет, не отпускаю тебя! Ясно? — Ясно… — покорный шелест пегого был едва различим. — Но — все равно поклянись… Зачем… мучаешь… Я же… — Разболелся, — подхватывал упрямый духом желтолицый. — Эка невидаль. Не в первый раз, и не в последний. Поправишься. Вэйяр в бубен погремит, попляшет, и нашаманит тебе лекарство, он умеет. Дари отхаркнул очередной мешающий сгусток, сплюнул в заботливо подсунутое Анаем к губам полотенце, — Вэйяр строго-настрого запретил глотать мокроту, — и со стоном, морщась, завозился, пытаясь поудобней пристроить помороженные, нудно ноющие, надежно упакованные в связанные Марэком шерстяные носки ступни. — Что, родной? — забеспокоился желтолицый. — Жарко? Дует? Попить дать? А может, подушку подсунуть? Ты только скажи! Пегий выпростал из-под одеяла ногу, и аккуратно закинул поверх бедер супруга, прилепляясь еще теснее. — Не надо ничего, любимый, — вздохнул. — Вот так хорошо… Парнишка, вроде как, начал задремывать, но вдруг втрепенулся и вновь распахул ресницы. Следующий его вопрос заставил Аная перетряхнуться стадом зябких мурашек. — Это же Мар… тебе не позволил тогда… когда я… пропал… косу состричь?.. — Дар смотрел требовательно, буквально впился зрачками, его ребра ходили ходуном в попытке вдохнуть поглубже. — Скажи… у тебя с ним… Ну, ты понимаешь, о чем я… Най, не отводя взгляда, собрал возлюбленного максимально близко, сжав под лопатками, и юноши долго молчали, а потом покрасневший желтолицый озвучил, тихо и грустно, заранее предусмотрительно оговоренную с соплеменниками ложь: — Я и Мар в ТУ ночь жутко упились, родной, до рыгачки, и Мэйра уложила нас вдвоем спать. Ну, каюсь, поцеловались маленько… И… всё. …А Дари взял, да и не поверил… — Врунишка, — укорил он с нежной, всепрощающей улыбкой. И добавил, вводя мужа в состояние шока. — Я вовсе не из пустой ревности спрашиваю, Най. Просто… Должен убедиться, что у тебя есть еще кто-то… Кто… не даст пропасть… когда я уйду… Похоже, пегий серьезно настроился переселяться в страну духов. Пороть его, полудохлого? Ругать? А смысл? Блядь. Как заставить жить отчаявшегося, не желающего верить в собственное выздоровление? Где-то далеко, в ночи, тоскливо провыл волк, его вой подхватил другой, третий… Стая охотилась. — Оленя гонят, не иначе, — прошептал Дар, расслабляясь и смыкая веки. Через несколько ударов сердца он уже спал. Анай полежал еще немного, вслушиваясь в рваные булькающие вздохи чахоточного, осторожно поснимал с себя обнимающие конечности, и встал. Юношу ждала недошитая курточка Миррика. …Ландыш подняла мордочку по ветру и жадно затрепетала влажными ноздрями, ловя запах травоядного. Близко. Очень близко… Но — пока рано. Ждать… Шерсть молодой хищницы отливала в свете луны серебром, не серая, и не бурая — словно седая, небольшое поджарое тело было напряжено. Хищницу терзал голод. Рано… Ррр… Под холмом, на котором стояла, укрытая от любопытных взглядов густым кустарником, волчица, мерцали в темноте искорки костров. Туда нельзя. Там ЭТИ, подчинившие огонь и умеющие ранить и убивать на расстоянии. Что ж, Ландыш и не собиралась спускаться. А зачем? Стая гонит оленя поверху, прямо в пасти затаившихся сородичей. Просто дождаться, и совсем скоро волчица сможет поесть. Свежее, теплое, сочащееся кровью мясо… Ррр… А вот и голос мужа, долгожданный сигнал к действиям! Мгновенно забыв об ЭТИХ, волчица ответила коротким подтверждающим тявканьем и вместе с еще тремя сородичами, взметая снег, бросилась наперерез вылетевшей на тропку ланьке. Сильные лапы подбросили хищницу в воздух, острые белоснежные зубы клацнули, разомкнулись, и вновь сошлись, уже на шее пока еще живой, но фактически мертвой парнокопытной. Миг, и обреченное животное кувыркнулось с тонких ног, сбитое совместным толчком сразу четырех налетевших волков. Для оленухи жизнь закончилась… Набив брюхо до состояния «щас лопну», Ландыш, довольно урча, отползла от парящих в морозном воздухе останков ланьки и прилегла в снег, принялась вылизываться. Волчица чувствовала себя отяжелевшей и счастливой, ее тянуло в сон. Рядом, привалившись теплым боком, отдыхал не менее облопавшийся муж, вожак, отец ее первого и покамест единственного, уже успевшего подрасти выводка, прозванный сородичами Ветром за скорость бега. Тот, кому Ландыш отдала и сердце, и тело. Любимый. Шершавый язык Ветра, лаская, прошелся по носу льнущей подруги жизни, и пара затихла, медленно погружаясь в сытую дрему… Над заканчивающей кровавую трапезу стаей, невидимые и неслышимые, проскользнули, на фоне звездного неба, две крылатые огромные тени. Ландыш глухо зарычала и приподняла голову, уловив незнакомый запах, но тот уже удалялся… Птицы? Большеваты для птиц… Пусть себе летят. Не опасно. Спать. Или все же пойти и посмотреть? Поразмыслив, волчица поднялась, встряхнулась, и потрусила за странными крылачами. Любопытство победило. Драконы опустились в мягкий, наметенный отбушевавшей недавней метелью высокий сугроб. Пофыркав, ящеры сложили крылья, потоптались, и дружно перекинулись. — Бля! — взвыли хором, оказавшись голяком по пояс в снегу. …А потому, что, прежде, чем сделать, нужно подумать!.. — Х-холлодно! — пролязгал зубами Котя, и, запнувшись о собственную ногу, осел попенкой в кучу замерзшей рыхлой белой воды. Рэй ухватил юнца за запястье и «спас», выдернул наверх. — Вылазим, пока яйца не отморозили! — велел. Выбраться из ледяного плена оказалось не просто, но красавцы справились. Едва ступив на плотное, оба, трясясь ознобом, в едином порыве потянулись к принесенным с собой мешкам. Мдя… Очень шустро облачившись и обувшись, оборотни немножко постояли, прислушиваясь и принюхиваясь… — А где снегоступы? — вдруг ожил Рэй. Котя охнул, и залился заполошенным жарким румянцем. — Я их у поленницы забыл, — простонал юнец, пятясь и закрываясь вскинутыми руками. — Только не бей! Хорэй драться не стал: отругавшись, парень презрительно обозрел собрата от головы до припорошенных снежным крошевом ступней, покривил рот, и тяжко вздохнул. — Эх, — высказался, скребя ногтями в затылке и пощупав спрятанное за пазухой «нечто», которое дал шаман. — Лучше бы ты портки забыл, придурок. Как теперь по целине без снегоступов-то? Хоть обратно лети. Котя, между тем, трепетал по ветру ноздрями. — Волки рядом, — сообщил юнец, роняя голос до шепота. — Чуешь? Зверь в Хорэе вздернул уши и напрягся, тоже «поймал» запахи. — Свежая кровь, — проговорил парень едва слышно, практически одними губами. — Отохотилась стая, похоже… Спят, небось, сытые, вповалку… Котя подтверждающе кивнул: — Именно так. Ты быстро учишься, Хориш… Русый попытался оттолкнуть прильнувшего шатенчика локтем. -Н о-но, малыш, поаккуратней, — недовольно фыркнул он. — Мне Мара вполне хватает. Котя не отталкивался. — Меня что-то за сапог схватило, Рэй, — пролепетал юнец, испуганно кругля глазюки. — Пальцы… …Хорэй высвобождал попавшегося в наставленный на волка капкан товарища, и материл всех и вся, а особенно — одного лишенного с рождения мозгов шатена. Возложенная на чуд Вэйяром миссия стремительно срывалась к степным духам. — Лучше бы я сам пошел, — бормотал кипящий справедливой злостью русый, — давно бы уже закончил, и домой летел… Излив гнев, Хорэй успокоился. — Ладно, — сказал. — Тут близко. И так, авось, дотопаем. Приключись рядышком Вэйяр, ох, и всыпал бы глупому умнику за это «авось»… Но провидец был далеко… — Похромали, — подтвердил Котя, и заковылял за направившимся с холма вниз собратом. У мальчишки сильно болела помятая стальными челюстями капкана ступня. Котя и Хорэй пробрались в лагерь вражин, не потревожив давно и беспробудно спящих у костра часовых, недолго повозились у просевшего под тяжестью мешков зерна возка, и вновь тенями растворились в ночи. Лишь седая волчица следила за юношами из зарослей, наставив треугольные ушки. Но она не собиралась вмешиваться, да и не поняла, что именно сотворила парочка двулапых. Когда неподалеку захлопали, взбивая снег, крылья, хищница глухо зарычала и шарахнулась прочь. Испугалась.