Львиными тропами

Двое суток спустя, после проверочного, короткого отлета Хорэя-разведчика, без улыбки по возвращении сказавшего друзьям «да», объединенный отряд «лисиц» и горцев, не таясь, при свете солнца, вступил в лагерь ненавистных вражин с оголенными саблями наперевес. Мстителей встретила глубокая храпящая тишина. Воины не торопились, клинки в их руках поднимались, чиркали, перерезая очередное горло, и опускались, чтобы буквально через пару шагов вновь окраситься новой порцией алого. Время от времени то тут, то там раздавался радостный вскрик (нашел!), резня на миг приостанавливалась, и вновь возобновлялась. Вправе. У усыпленных подмешанным в просо оборотнями наколдованным Вэйяром зельем не имелось шансов спастись. Око — за око, зуб — за зуб, жизнь — за жизнь, страна духов — за отнятый покой. Заслуженная кара. К сумеркам все было кончено. Убитых оставили там, где они приняли смерть, собрали на плащи немногих, около двух десятков, захваченных вражинами в плен, превращенных в рабов, и тоже спящих пока сородичей, человеческих детей, подростков и девушек и, увы, ни одного гривастого, прибавили к ним связанного бородатого главаря, и исчезли, как и появились. В мертвом лагере догорали не подкармливыемые более дровьем костры… Мужчина приходил в себя медленно и тошнотворно. Он стоял, накрепко привязанный за вывернутые назад локти к столбу, один, в стылой темноте, налетающий с холмов пахнущий близящейся оттепелью ветерок мягко теребил пряди волос на затылке, перебирал, будто играющий ребенок пальчиками, бороду. А вокруг была незнакомая местность: освещенная луной бревенчатая стена дома, с прикрытыми ставнями узкими окошками, возле двери приткнуты в ряд несколько пар недлинных широких лыж, в десятке шагов справа — еще одна стена, недостроенная, взрослому львину по грудь, вывешенное на веревках сохнущее белье, портки и рубахи, далее — высокий, опять же бревенчатый, крепкий даже на вид забор-частокол, белеющий рогатыми черепами животных… Ни следа повозок, кожаные хижины-конусы кочевников тоже исчезли. И — костер, яркий, потрескивающий, у костра — человек, молодой стриженый русый воин. Парень сидел на чурбачке и в отблесках пляшущих языков пламени мастерил нечто из дерева, посверкивал сталью ножика. А потом красавец медленно поднял голову, и снизу в упор посмотрел на мужчину — мерцающими кровавыми угольями пожара большими-большими, обрамленными густыми, совершенно девичьими ресницами, очами. И зрачки у этих очей пульсировали в такт дыханию и были вертикальными, нечеловеческими. «Дракон», — вмиг признал пленник самолично зарубленного им в бою две луны назад и восставшего из мертвых степняка-оборотня, дико, отчаянно закричал, обмочил в ужасе штаны, и сомлел, кулем обвис в путах. Понял, куда попал, наконец, и главное — зачем. Волки ждали долго, слушали, нюхали воздух, привлеченные запахом крови, опасаясь войти в лагерь — слишком много было на снегу следов страшных двулапых. Но — пойманная трое суток назад ланька уже давно успела перевариться в желудках, и звери чувствовали голод. Голод терзал изнутри и требовал плюнуть на осторожность. Хищники переминались по кустам и сглатывали набегающую слюну. Есть. Они хотели есть. Да-да. …А между конусами-норами двулапых ничто не двигалось. Время ползло, луна то пряталась за облаками, то вновь выныривала, шумел ветер, разгоняя из потухших кострищ сизые ошметки пепла… Первой решилась Ландыш. Маленькая седая самка легла на брюхо, и поползла вперед, к пище, плотно прижимаясь к снегу и глухо рыча сквозь оскаленные клыки. Она проползла с десяток локтей, замерла, ловя ушками-треугольничками ночь, не нашла подозрительных, сулящих опасность шумов, тявкнула, ободренная, поднялась на все четыре лапы и потрусила к ближайшему распростертому не дышащему телу. Мертвая женщина еще не успела проморозиться до конца, и зубы хищницы без труда вырвали кусок плоти из ее бедра. «Неплохо, — подумала Ландыш, сглатывая мясо. — На оленину похоже, только дымом отдает». В след за Ландышем потянулись и другие члены стаи. Осмелели. Волков ждал пир. Судить вражинского главаря во двор явились не все — Анай, Марэк и Вэйяр остались в доме хлопотать вокруг вырученных из плена сородичей, лечить им обморожения, и бедняжки Дари, у которого с утра пораньше открылось новое кровотечение. Способов покарать мужчину было озвучено множество: запороть до смерти, напоить выжигающим внутренности ядом и оставить мучиться, пока не издохнет, разрезать на кусочки раскаленным ножом, посадить на кол, разорвать лошадьми… Большая часть степняков ратовала помахать кнутом, горцы жаждали кола, Мэйра выступила за яд, у шаманки нашлись союзники, и в результате собрание разделилось на три агрессивные группы, долго ругалось, и едва не передралось. Безобразие прекратил прибежавший на вопли Вейяр. Растолкав потрясающих сжатыми кулаками спорщиков, провидец внимательно выслушал мнения сторон, фыркнул, и приказал расходиться обедать, а не подчинившимся пообещал щедро подмешать в вечерню порцию похлебки слабительного. Знающие крутой нрав Вейяра люди и гривастые дружно устрашились, побросали в истоптанный грязный снег подхваченные было поленья и порскнули, кто куда, теряя шапки. Через три удара сердца двор опустел. За едой изрядно присмиревшие соплеменники, орудуя ложками, продолжали обсуждать проблему, правда, уже спокойно и без криков. И вновь ничего не решили. А потом сидящая в сторонке с Шеарой на коленях, озабоченно прислушивающаяся к захлебывающемуся отчаянному кашлю Дари, — ибо кровотечение у парнишки продолжалось, пусть и ослабело чуток, — Мейра обратилась к задумавшемуся рядышком отцу: — Я однажды проводила обряд перекачивания жизненной силы. Между прочим, для Дара и проводила, его тогда в живот ножом пырнули. А что, если?.. Провидец подпрыгнул, вякнул, и выронил миску. — Доча, — сказал, щуря мечтательно заблестевшие кошарьи зенки. — А ведь ты — молодец! Чего здорового крепкого мужика губить зазря? Пускай делу послужит, и пегонького спасем! …Он был готов начать готовиться к волшбе хоть сейчас, вот только кашу доест… Вэйар решил провести обряд после наступления темноты. Местом действа львин выбрал небольшую рощицу в паре сотен локтей от поселения: и дров для костра полно, и никто лишний мешаться под ногами не будет. Шаману помогали Марэк и Рэй — сами вызвались, добровольно. Запалив огонь, парни приволокли упирающегося связанного вожака вражей, прикрутили к березе, потом на руках принесли тепло укутанного в меховые одеяла Дари, уложили поверх кучи свеженарубленного лапника, и оставили на попечение бледного, будто смерть, шатающегося взволнованного Аная, поспешили покинуть обозначенный шаманом россыпью углей по снегу круг. Оба кончались от желания посмотреть, но при этом и боялись до судорог случайно попасться под заклятие. Вэйяр не стал прогонять любопытных совсем, лишь убедился, что отошли достаточно далеко, и тут же позабыл о красавцах, занялся пыточным инструментом. Разложив на тряпочке железяки, львин быстро объяснил близкому к обмороку Анаю, что именно нужно делать, а чего — нельзя категорически, подхватил поданный желтолицым бубен, коснулся пальцами до звона натянутой темной бычьей кожи, и над рекой и холмами поплыл, нарушая тишину ночи, медленно ускоряясь, древний, как скалы, дробный ритм Ландыш пришла на звук. Оставив мужа спать вместе со стаей, она спустилась с холма, поразмыслила, шевеля ушками, порычала вслед пролетевшей сове, решилась, бегом пересекла открытый кусок степи и юркнула в манящую загадкой рощицу. Тут маленькая седая волчица проползла под низко стелющимися спутанными ветвями ежевики и залегла в трех десятках локтей от странной, перечеркнувшей белизну снега, пахнущей дымом темной черты. Хищнице было любопытно. Очень-очень. Ее влажный нос дергался в такт ударам бубна, отметив на всякий случай: возле зарослей облизываются на пне двое двулапых, один — с непонятным запахом зверя, другой — гривастый-с-хвостом, тело отзывалось на каждое движение суетящейся в отсветах пламени еще пары двулапых горловым ворчанием. Что делают приручившие огонь? Почему несет паленым мясом, а стоящий у дерева кричит, будто его жрут живьем, и не убегает? Может, попался в капкан? Ррр… Ландыш наблюдала долго, но так ничего и не поняла. В конце концов хищница соскучилась, пообвыклась с шумом, ее веки отяжелели, а голова начала потихоньку клониться. Волчица задремала… Шишка стукнула спящую прямо в лоб и заставила заполошенно вскочить. Ландыш метнулась было прочь, назад к степи, но дорогу ей преградило нечто огромное и страшное, бьющее крыльями. Взвизгнув готовым обмочиться щенком, хищница прижала уши, отпрыгнула, и, не разбирая пути, ломанулась сквозь кусты, перескочила через полоску углей — чтобы влететь прямо под опускающиеся сияющие голубым светом ладони гривастого. Споткнувшись о кучку поленьев, Ландыш кувыркнулась возле лежащего перед костром тела. Хлопок, вскрик, ледяной вихрь, и волчица забилась в ворохе одеял, размахивая в воздухе вдруг отказавшими лапами. Уже одна. Ибо живое, хрипло кашляющее существо, к которому она упала, исчезло. Втянулось в нее внутрь без остатка.