Львиными тропами

— Это ты во все виноват, из-за тебя она кинулась! — Марэк напирал на пятящегося, обвешанного лоскутьями одежды дракона, прищелкивая зубами из-под дергающейся верхней губы. Ящер отступал, пока было куда, потом уперся задницей в дерево и, приподнявшись на задние лапы, замер, с беспомощно приподнятыми растопырками-передними. Дальнейшее продвижение назад ему перекрыл березовый ствол. Кот потряс перед растерявшимся возлюбленным стиснутыми кулаками, прорычал несколько ругательств, и уронил руки вдоль тела. — Хориш, ты зачем обернулся, вообще? — спросил гривастый парень. — Может, объяснишь? Хорэй глубоко вздохнул, потоптался, снял с плеча меховой обрывок, всего пол лучины назад бывший теплой добротной курткой, и откинул его в снег. — Блядь, ну и ну, — прохрипел, низким горловым басом, очень расстроенно, склоняя вбок увенчанную рогами тяжелую голову. — И как я теперь без выворотки буду по сугробам рассекать? Другой-то нема… Снова ведь простыну, на хуй. …И Марэку сразу перехотелось врезать супругу. Совсем-совсем. — Я тебе свой новый свитер отдам, — пообещал львинен, мягко словив в ладони когтистую лапу любимого за запястье и порывисто прижимая ее к щеке. — Наденешь один на второй, и ничего, за дровами сходить, или загон, там, почистить, сойдет. А на охоту тебе одежка не нужна… Дракон фыркнул, с примерной аккуратностью привлекая мужа в объятия, и оба немного постояли, просто радуясь тому, что живы, и вместе. — Она очень неожиданно выскочила, Мар, — пояснил, прерывая влюбленную паузу, Рэй, тыкаясь носом между ушами притихшего кота. — Напугала. Вот меня и перебросило. …От дыхания ящера у львинена щекотно шевелилась грива на макушке… — Мое ты чудо, — хором высказались супруги, и облегченно рассмеялись. Марэк отстранился, поразмыслил — и прильнул обратно. — Когда я на тебе женился, — промурлыкал он в чешуйчатую грудь оборотня, — я, конечно, мог, в принципе, предположить, что у тебя вырастут рога, но не всамделишные же… Нежности пары грозили затянуться, но их прервал вой, и супруги на редкость синхронным движением повернулись к источнику звука: волчица сидела, широко расставив передние лапы, и «пела», задрав к небу морду, громко и тоскливо. — Интересно, а это она или Дар сейчас? — полушепотом мяукнул Марэк, наставляя уши. Седая хищница резко оборвала льющийся из горла звук и, с лязгом схлопнув челюсти, в упор уставилась на гривастого темными умными глазами. Голосовые связки животного, увы, не были приспособлены к членораздельной речи. Возвращение Вэйяра и компании без пегого, но с совершенно ручной и неуклюже вышагивающей у ноги Аная волчицей, в утреннем поселении встретили непонимающим молчанием. Даже собаки, и те растерялись, не лаяли, лишь рычали на пределе слышимости, обнюхивая лесную незнакомку издалека. Едва войдя во двор, хищница, не оглядываясь, устремилась к дверям дома, подцепила острой мордочкой плохо приткнутый войлок и смело ввинтилась в образовавшуюся щель. Она определенно вела себя тут хозяйкой. Миновав сенцы, волчица доковыляла до печи, потопталась, и улеглась с тихим облегченным вздохом, вытянула по полу передние лапы. Анай присел рядом на корточки. — Ты, наверно, есть хочешь? — спросил юноша негромко. Седая ткнулась влажным носом в подставленную человеческую ладонь, страдальчески заскулила и — согласно покивала головой! Что ж, языка жестов пока никто не отменял… …Волчица бодро слопала принесенную Анаем миску каши, сыто-сдержанно срыгнула, прикрывшись предплечьем, благодарно облизала раскосоглазого в щеки и, зевая, свернулась в клубочек — явно вознамерилась поспать. Но — не дали: маленькая черная львинька подползла на четвереньках, и без всякого страха запустила пальчики в густую светлую шерсть. — Да-ая-а, — картавя, проворковала кроха, доверчиво пристраивая головенку на изогнувшуюся навстречу звериную шею. — Ё-о-сий… — и потянулась трепать ушки. …Юную провидицу не обманул изменившийся облик столько раз мывшего ей попку и кормившего с ложки старшего друга, зрила нутро, суть… Анай всхлипнул, и бухнулся перед волчицей на колени — наконец, поверил тоже, совсем. — Как же так, Дар, — залопотал юноша, беспомощно и жалко, по-детски кривя рот, — как же так… — бедняжка уже ревел, но пока не замечал катящихся слез. — А дальше что?.. Седая тявкнула, аккуратно стряхнула с себя обнимающуюся Шеару, и, тонко подвывая, полезла с поцелуями: пыталась утешить. «Понятия не имею, — заходился криком запертый в теле животного, сам близкий к истерике пегий. — Но — главное, я живой… Мы что-нибудь со временем придумаем! Наи, любимый, не плачь, ты мне сердце разрываешь…» Обиженная пренебрежением к собственной персоне Шеара чуток посидела, оттопырив нижнюю губку, надумала, и поддержала захлебывающуюся горем пару громким капризным мявом. Внесла посильную лепту, мелочь балованная. …Орать у дочки Марэка получалось ни капельки не хуже, чем видеть сокрытое… Насыщенный оттепелью день иссякал, плавно переходя в пахнущие талой сыростью серые сумерки. Отоспавшаяся в тепле седая самка вылезла из вороха одеял, посидела на краю постели рядом с продолжающим мерно дышать Анаем, неспешно облизала по очереди передние лапы, уделив особое внимание левой, покалеченной капканом, но уже зажившей, покрутила ее, лишенную двух пальцев, среднего и мизинца, перед носом, вглядываясь, и ухмыльнулась зубастой пастью, обретя некое понимание. «Надо же, — потрясенно присвистнул запертый в хищнице человек. — Пути духов неисповедимы. Как специально под меня оболочку делали». Волчица ответила соглашающимся ворчанием, и выдала яркую цепочку зрительных образов: лес, поваленная сосна, снег, сбрызнутый алыми росчерками, и крупный рыжеватый волк, обнюхивающий тропу. Добавила, сокращая интимные мышцы под хвостом: «хочу». Дари мысленно застонал, втягивая звериными чуткими ноздрями воздух, мучимый желанием седой самки. «Гон тачинается, — догадался паренек. — Весна идет». Волчица подтверждающе заскулила горлом, тихо-тихо, и вновь поманила картинкой леса. Пегий протестующе скрипнул зубами, и два разума заборолись, пытаясь перехватить контроль над принадлежащим обоим, рвущимся к волку-самцу звериным телом. Разумеется, человек одолел. Пока. «Еще чего не хватало, — фырчал Дар, остервенело вцепляясь клыками в шерсть и выкусывая блоху. — С волком миловаться. Фу-у-у…» Насекомое погибло с едва различимым хлопком, а потекшая седая сука, тюрьма пегого, завозилась, пытаясь улечься поудобней и снова задремать. Увы, сон не шел. Промаявшись с лучину, Дар разозлился, поднял волчицу, порычал в пустоту, и неслышной четырехлапой тенью выскользнул из дома. Просто отлить и прогуляться. Опять-таки — пока. Из-за реки в степь медленно, но неотвратимо ползло тепло пробуждающейся жизни. На холме, в березовой рощице, коротко взвыл волк, и Ландыш, затрепетав, насторожила ушки: узнала голос мужа. Ветер звал свою подругу… «Нет», — одернул пегий. «Да»! — шало ответила сука. И шагнула в сторону не закрытых до конца ворот. А Дари ее не пустил. Он вновь задавил волчицу волей, присев, под дружный лай бесящихся с безопасного расстояния собак пометил снег у забора свежей желтой лужей и, ворча, загнал тело-тюрьму обратно в дом. После ужина зачарованный юноша, морщась от ощущения ворсинок во рту, тщательно вылизался, изничтожив попутно с десяток блох, улегся в своем с Анаем семейном уголке, и глубоко задумался о нынешнем положении вещей. «Живой-то живой, — размышлял он, прикрыв глаза. — Не кашляю, в груди не печет, и аппетит отменный. И?.. Немая скотина, четыре лапы, шерсть, хвост, под хвостом — бабья дырка. Еще и течка эта дурацкая. У-у-у, как трахаться охота, аж внутренности сводит…» Если жажду самки Дар еще мог худо-бедно перетерпеть, то невозможность внятно объясниться общительного парнишку просто убивала. А скука… Ррр! Взять бы сейчас какую работу: пряжу покрутить, пошить, посуду золой поскрести, в конце концов… Снова ррр. Пальцем в ухе, и то — не поковыряешь. «Вот что делает человека человеком, — горестно вздыхал пегий, почесывая морду передней лапой. — Вовсе не прямохождение. Речь, и ловкие руки». Увы, осознание проблемы — проблемы не решало. Ненавидь свое новое тело, не ненавидь, толку — чуть. А на счет объясняться, кажется, есть идея… Радостно взвизгнув, промашка Вэйяра вскочил и протрусил к печке, по-собачьи повиливая хвостом от избытка чувств. Покопавшись в сваленной в стороне от дверцы растопке, он выгреб большой кус бересты и завис над ним в новом приступе озадаченности, поклацал зубами, прижал будущую записку к полу лапой и, рыча и скалясь, принялся когтем выцарапывать первую закорючку. И — ничего не сумел, увы, не получилась закорючка. Напрасно промаявшись около лучины, Дар бросил бесполезное занятие, и расплакался бы с расстройства, но — волки не плачут, не дана им природой сия функция. «Человек — это еще и слезы, — пришел к очередному выводу спутанный чарами пегий. — Занятно». И немедленно себе возразил: «Хотя — нет. Человек, прежде всего — силен думающей головой. Думай, родной, думай. Если ты не способен рисовать когтем, то, возможно, стоит попробовать всей лапой? Но — не сажей же по полу пачкать. И почему именно по полу»? Снег. Белый, и не очень. Или земля. Бля… Громко тявкнув, Дар сорвался с места и, пугая детей и собак, вылетел во двор. Он нашел средство коммуникации. Примерно через две лучины вокруг воющей волчицы начал собираться любопытствующий народ. Не заметить начертанной зверюгой цепочки знаков смог бы лишь слепой. — Не приближайтесь — затопчете! — замахал на соплеменников руками первый сообразивший, в чем дело, Хорэй. — Говорящие закорючки! Сделанную пегим надпись разбирали долго, ошибаясь и путаясь, изрядно помог Намар, вспомнивший о сохраненных исчирканных кусках бересты-игрушки. — Разум. Речь. Руки. Смех. Слёзы. Вэй сука. — По складам прочитали хором кудряш и оборотень, сверяясь с прошлыми закорючками. И в едином порыве выпялились на переминающуюся в ожидании седую. Что она — Дар, парни давно догадались и сами. Но при чем тут все остальное, о, великие духи?.. Хотя… — Верно, малыш, — тихо проговорил замерший рядом с Рэем Вэйяр, но провидца услышали и поняли. — Разум, управляющий пальцами, язык для общения, и эмоции. Ты рассуждаешь, как шаман. Надо же… Кажется, я тебя совсем не знал… Львин передернул мощными плечами, и с чисто кошачьей грацией опустился на колени. — Прости меня, — вымолвил, склоняя повинную голову. — Я клянусь придумать способ вернуть тебе человеческий облик… В следующий миг гривастый с удивлением уставился на протянутую из толпы узкую юношескую ладошку, с которой, покачиваясь, удерживаемая за шнурок, свисала алая твердая капля. — Возьми и надень ей на шею, — сказал Котя прерывающимся от волнения голосом. — Мне он уже давно без надобности. …Ибо не только шаманы умеют думать… Вэйяр подхватил багряную «слезу сущности» с коротким одобрительным кивком. — А ведь должно сработать! — мяукнул он, и просветлел мордахой. Дар знал о волшебных свойствах камня оборотней. Неужели это и есть выход? Негромко взвизгнув, зачарованный парнишка шагнул вперед, готовый принять амулет, и тут Дурак, самый крупный, и, увы, самый глупый из псов-пастухов выскочил из сбившейся в кучу собачьей стаи и рванулся наперерез. Кинжалы-клыки полоснули волчицу по челюсти, и испуганное до состояния паники животное метнулось прочь, спасая собственную жизнь. Атака была совершенно внезапной, и всколыхнувшийся разум хищницы полностью затопил растерявшийся человеческий. Ландыш, более не контролируемая Даром, кинулась тикать. Она юркнула в щель между бревнами, и исчезла. Умчала к лесу. Дурак за волчицей не последовал — попросту застрял в лазе, ширококостный, и перекрыл дорогу другим псам. Недоумка вытаскивали трое воинов, под хохот остальных соплеменников. Не смеялись лишь Анай, Рэй с Марэком, Котя, Вэйяр и Мэйра. А над чем смеяться-то, когда друг в беде? Седая вернулась в поселение через полторы седмицы, когда схлынуло безумие гона: приползла истощавшей серой тенью, просочилась в дом и ткнулась мордой в ладонь Аная, прося прощения. Желтолицый хотел немедленно вздеть супругу «камень сущности», но Вэйяр не позволил. — Сука, скорее всего, зачала детенышей, — сказал провидец. — Погубишь и ее, и любимого. Только после родов. …Отчаянный вой волчицы поднял на ноги всех… — А не хуй было трахаться, — с укором выговорил бесящемуся в бессильном протесте Дари львин. — Будешь теперь при четырех лапах до середины весны. Зато узнаешь, что все бабы проходят, когда жизнь новую дарят. Седая носила две с половиной луны, и под бдительным присмотром Вейяра и Мэйры, между прочим, излишним, успешно произвела на свет двух мелких, но более чем голосистых человеческих младенчиков. Новорожденные, девчонка и мальчишка, уже имели острые волчьи клычки, и громогласно требовали сосать молоко. …Похоже, ошибочное колдовство Вэйяра призвало в мир новый вид оборотней… «Багряная капля» Дари не понадобилась — едва отторгнув плаценту, волчица распалась на две составляющие сущности и, грозно рыкнув на замученного, полностью прочувствовавшего прелесть схваток, слабо стонущего под боком пегого захватчика-конкурента, потянулась облизывать деток. Вид малышей нисколько не смутил хищницу. Приласкав крошек, волчица немного успокоилась, поразмыслила, и принялась вылизывать и пегого за компанию. Утешала его, страдальца, тоже, щедрая распахнутым настежь материнским сердцем…