Под созвездием Ориона (Bad Guy)

Недели потянулись одна за другой. На смену холодному январю пришел заснеженный февраль. Каждое утро на протяжении первых недель я, как по расписанию, получала сообщения от Егора, но не ответила ни на одно. А все из-за того, что поняла: я больше не могу его касаться. Рано или поздно он поймёт, он увидит, почувствует, насколько грязным стало моё тело за эти месяцы. Мне стоило прекратить все сейчас, какую бы боль я от этого ни испытывала. Тактика игнорирования в этом вопросе больше не работала, и осознание того, через что я прошла, вывалилось на меня ушатом помоев. Иногда я просыпалась ночами в холодном поту, потому что мне казалось, что я лежу не на своей кровати, а на железном, грязном столе в собственной крови — накаченная наркотиками, избитая и грязная, грязная, грязная. Иногда, сидя на кухне за завтраком, я смотрела на подставку для ножей и думала, как будет приятно снять с себя эту заляпанную кожу. Я бы сняла её, как костюм или какой-то комбинезон, прекрасно зная, что под ней я буду чистая. Под ней будут мои мышцы, мои сухожилия и кости, к которым никто не прикасался. И тогда я снова смогу обнимать папу перед сном, смогу написать Егору и при встрече тот час же броситься к нему в объятия и целовать, целовать до потери сознания. Это буду прежняя я — без следов, что оставили на мне чужие руки. Через две недели, не получая ответов на свои сообщения, Егор приехал. Я слышала звонок в дверь, слышала, как папа с ним о чем-то тихо переговаривался. Через несколько минут в мою дверь постучали. Но я лежала тихо, глотая слезы, и делала вид, что сплю. Моё сердце разбивалось каждый раз, когда я вспоминала о днях и ночах, проведённых с ним, но разорвать все отношения было единственным верным решением. В тот раз папа сказал Егору, что я сплю. После того дня он не прекратил писать, но я отключила телефон — в нем не было никакого смысла. После этого Егор приезжал ещё трижды. Оба раза я делала вид, что сплю, и с каждым разом его разговор с отцом длился все меньше и меньше. В посоедний раз он даже не зашел в квартиру. Я слышала, как открылась входная дверь, услышала его голос, а затем дверь закрылась. Отец в мою комнату так и не поступался после его ухода. Я знала, чувствовала, что кто-то из «Ориона», а может быть и сам Егор, сидит в машине под моими окнами, хоть к окнам я и не подходила. Я все больше проводила времени в постели, меньше — в компании папы. Спустя какое-то время я перестала есть. Я не чувствовала голода или жажды, мне просто все время хотелось лежать, хотя я продолжала мучиться кошмарами. Хотя со временем и они перестали пугать, вся моя жизнь была похожа на один непрекращающийся кошмар, от которого не очнуться. Несколько раз папа предлагал обратиться к психологу, предлагал лично вызвать сюда любого врача, которого я пожелаю, лишь бы я хоть с кем-то поговорила. Каждый вечер он видел, как моя тарелка с ужином остаётся нетронутой, как я выхожу из ванны, закутанная в большой махровый халат, чтобы скрыть покрасневшую от трения кожу, но ему было сложно понять, что происходит на самом деле. Он не знал о том, что случилось со мной в том месте, поэтому списывал это на стрех и тревогу после похищения. Я не могла сказать ему, что хочу снять с себя собственную кожу, лишь бы больше не чувствовать чужих прикосновений. И в какой-то момент он просто прекратил попытки достучаться до меня, решил дать мне немного времени прийти в себя. Но с каждым днём становилось все хуже. И только Паштет, который раньше не переносил меня на дух, начал относиться ко мне по-другому. Ночью, когда папа засыпал, кот пробирался ко мне в комнату и ложился около груди, хотя раньше он никогда так не делал. Утром, пока папа собирался на работу, Паштет покидал мою постель и шёл завтракать, провожал папу на работу, а затем возвращался на своё место. Я всегда знала, что коты ложатся на человека, когда у него что-то болит, и якобы забирают боль. Паштет ложился на грудь, но сердце не переставало болеть. Когда я передвигалась по квартире, Паштет всегда следовал за мной. Как-то раз я подумала, что Егор просто подговорил животное следить за мной, но эта мысль показалась абсурдной и заставила меня задуматься: а не сошла ли я с ума окончательно? Ближе к концу месяца мне стало хуже: одежда, раньше сидевшая на мне в обтяжку, стала свободной. Я начинала превращаться в обтянутый кожей скелет без чувств и эмоций, и ни я, ни папа не могли этого исправить. Иногда, когда папа приходил, мы вместе ужинали, иногда я даже поддерживала разговор и в особо хорошие дни  улыбалась и задавала вопросы. Но чаще ужины проходили в молчании. Мне хотелось извиниться перед папой за своё поведение и своё состояние, сказать, что если бы я могла все изменить — я бы так и сделала. Но я не могла. В один из вечеров отец приехал домой раньше обычного. Я услышала, как хлопнула входная дверь, как он снял верхнюю одежду, а спустя мгновение постучал ко мне в спальню и вошёл, не дожидаясь ответа. Я лежала под одеялом лицом к двери и только сейчас заметила, что лицо его тоже осунулось. Папа выглядел уставшим и постаревшим лет на десять. От чувства вины мне снова захотелось плакать. — Как ты сегодня? — спросил он, тяжело вздыхая и опускаясь на угол постели. — Лучше, — соврала я. Не убедительно. Папа поджал губы. — Я заезжал сегодня к Михаилу Евстафьевичу. Я сглотнула. В мыслях сразу же понеслись подозрения, что врач мог ему сообщить. Анализы, которые взяли у меня после того, как привезли в «Орион» на все инфекции, были отрицательными, я не была беременна, у меня не было никаких повреждений, о которых могла бы зайти речь спустя столько месяцев. Я запаниковала. — Мы поговорили с ним о твоём состоянии, и поскольку в текущий момент ты можешь покинуть безопасную квартиру и лечь в клинику, чтобы подлечили твоё психическое состояние, он выписал тебе препараты, которые помогут справиться с просттравматическим расстройством. У меня не было просттравматического расстройства. Я просто чувствовала себя разбитой и надеялась, что после того, как достаточно отдохну, то все вернётся на круги своя, а я привыкну к новой реальности. — Мы больше не можем игнорировать твоё состояние, милая, — прошептал папа. В его голосе чётко слышались тревожные нотки. — Ты начнёшь принимать лекарства, а как только станет безопасно — отправишься к психотерапевту, чтобы хоть с кем-то поговорить, если ты не хочешь говорить со мной. Я сглотнула и, вытащив руку из-под одеяла, накрыла папину ладонь своей. — Я не не хочу говорить с тобой, папочка, — прошептала я, но из-за предательских слез голос дрогнул. — Я просто не могу. Я бы хотела, но я не могу... Только не с тобой. Отец с самого моего детства был озабочен моей безопасностью. То, что меня похитили, а он не смог меня найти, и так подкосило его. Это был его самый большой страх с момента моего рождения, который стал реальностью. Если бы я рассказала ему о том, что там произошло на самом деле, это бы окончательно его уничтожило, и он бы винил себя в этом до конца жизни. Я любила отца, я не могла этого допустить. Папа сжал мою руку и вопросительно заглянул мне в глаза: — Если будет человек, который будет готов поговорить с тобой о произошедшем, ты с ним побеседуешь? Я несколько раз медленно кивнула до конца не уверенная в своём решении. — И ты будешь принимать лекарства, которые выписал тебе врач, — а это был уже не вопрос. Но я все равно кивнула, соглашаясь. Папа положил мне упаковку таблеток на тумбочку вместе с рецептом. Он поднялся с кровати и уже дошёл до двери, когда я остановила его. — Я люблю тебя, пап. Прости меня. — Ты ни в чем не виновата, милая, — сказал папа ласково. Мне показалось, что в его глазах блестели слезы. — Я люблю тебя больше всего на свете. Отдыхай, — а затем он бесшумно прикрыл за собой дверь. Паштет, все это время спокойно лежавший на другой стороне кровати, встрепенулся и поднял голову, смотря на меня исподлобья. — Не смотри на меня так, Паштет, — прошептала я, откидываясь обратно на подушку. Мне показалось, что даже кот меня осуждает. Я прислушивалась к звукам за дверью в ожидании, когда квартира погрузится в тишину, но папа не торопился ложиться спать. Я слышала, как он готовил, гремя на кухне посудой, затем как включилась вода в ванне, после душа он говорил с кем-то по телефону из кухни, но слов разобрать я не могла. И где-то около часа ночи, когда я была уже на границе сна и реальности, в квартире раздался дверной звонок. Паштет тут же напрягся, поднимаясь на постели, но не уходя, будто охраняя меня. Входная дверь открылась, впуская гостя, а уже через минуту в комнату постучали, громко и настойчиво, заставляя меня принять сидячее положение и вновь схватиться за болтающийся на шее кулон. Дверь в комнату приоткрылась на несколько сантиметров, но вместо человека послышался строгий знакомый голос. — Я знаю, что ты не спишь. Жду тебя через пять минут полностью одетую в коридоре, — и в следующую секунду дверь опять захлопнулась. Я перестала дышать, а сердце начало отбивать бешеный ритм где-то в висках. На ватных ногах я поднялась с постели и вышла в коридор, где у входа отец и Егор о чем-то тихо переговаривались. Но скрип половиц под моими ногами заставил их обратить своё внимание на меня. — Ты почему не одета? На Егоре была расстёгнутая куртка, из-под которой выглядывала серая толстовка, и простые джинсы. Волосы были взъерошены, будто он только что поднялся с постели и не успел причесаться. — Мне нельзя никуда ехать, — отозвалась я тихо. — Ты зря приехал, можешь уезжать обратно. — Ангелина, — от одного только имени, произнесённого этим ледяным голосом, я застыла на месте, глядя в сверкающие в полумраке глаза, — ты сейчас пойдёшь и оденешься. Поверь, лучше тебе это сделать самой. Я бросила быстрый взгляд на папу, который, приподняв брови от удивления, скрылся на кухне, закрывая за собой дверь и оставляя меня один на один с Егором. — Я. Никуда. С тобой. Не поеду, — проговорила я, разделяя каждое слово. Мне надо было держаться от него подальше, чтобы ненароком к нему не прикоснуться. А кончики пальцев буквально жгло от этого желания. — Ещё как поедешь, — процедил он. — Я не в твоей команде, — сказала я тихо и спокойно. — Ты не имеешь права мне приказывать, а я не должна подчиняться твоим приказам. Волков, бросив быстрый взгляд на закрытую в кухню дверь, резко стянул с себя куртку и направился широкими шагами в мою сторону, а затем, не слушая протестов, повалил себе на плечо, как мешок картошки. Я, опешив от такой наглости, заколотила его по спине, начиная звать папу. Но папа не пришёл мне на помощь ни пока Егор нёс меня по коридору в сторону ванны, ни когда опрокидывал в неё, осторожно придерживая, чтобы я не ударилась головой, ни когда включил ледяную воду, обливая меня с ног до головы. Я взвизгнула, когда вода брызнула в лицо, и попыталась подняться, но большая рука Егора не дала мне пошевелиться, вдавливая в холодное покрытие ванны. — Прекрати, не трогай меня! — закричала я, хватаясь за его локоть и вдавливая ногти в кожу под тонкой тканью кофты. — Перестань! Не прикасайся ко мне! Убери, убери руки, не трогай меня! Пижама промокла насквозь, а вода начала заливаться в глаза и в уши. Я пыталась отплёвываться, но продолжала кричать, хотя руки, до этого удерживающие меня, уже исчезли. Я заливалась слезами. — Не трогай меня, я грязная, не прикасайся, — бормотала я не переставая. Оказалось, что я царапала в порыве не чужие руки, а свои собственные. Вода выключилась, но я не сразу это почувствовала. Со стороны входа послышался тяжёлый вздох Егора, а в следующую секунду меня накрыли большим махровым полотенцем и как ребёнка подняли на руки. Я продолжала шептать, что ко мне нельзя прикасаться. Но меня никто не слышал. Егор присел на бортик ванны, а меня опустил себе на колени, продолжая прижимать к груди и покачивать. Переполненная невысказанными чувствами, я вцепилась в его толстовку в районе груди и плакала, бормоча извинения. Егор, продолжая удерживать меня, гладил мои волосы и целовал в макушку. Он тоже в ответ что-то шептал, но за своими всхлипами и тяжёлыми вздохами я не могла разобрать слов. — Тебе нельзя меня касаться, — шепнула я между прерывистыми вздохами. — Я грязная, я тебя испачкаю, меня нельзя касаться. — Тш-ш-ш, — Егор раскачивал меня в своих объятиях, — все хорошо. Ты не грязная, все хорошо. Я продолжала плакать ему в уже намокшую на груди толстовку. — Прости меня, прости меня, прости... — Тихо-тихо, принцесса, все в порядке. Я здесь, ты в порядке, ты в безопасности. Я знала, что он прижимает меня к себе то самой рукой с татуировкой созвездия, а значит я была под защитой. Но он будто не слышал меня, он не слышал того, что я говорила, он не слушал. Иначе бы он разорвал объятия, отбросил бы меня как старую, поломанную куклу, на пол, ушёл и никогда бы больше не вернулся. — Я грязная, грязная, грязная. — Это не так, Лина, — прошептал он мне в волосы. — Это не так. Я спрятала своё лицо у него на груди и прижалась к нему ещё сильнее. — Зачем ты приехал? — Михаил Евстафьевич позвонил днём, рассказал, что твой отец к нему приезжал, — он глубоко вздохнул. — Мы созвонились, Игорь сказал, что ты готова с кем-нибудь поговорить, но только не с ним. — И не с тобой, — я опять хмыкнула носом, а затем заворочалась в его объятиях, пытаясь нащупать ногами пол. Егор приподнял моё лицо за подбородок, заставляя заглянуть в глаза. — Со мной ты можешь поговорить о чем угодно, Лина. Я здесь ради тебя. Я покачала головой: — Ты не поймешь. — Я уже все понял. Я отвернулась от него, чтобы Егор не видел моего лица. Я не могла говорить с ним об этом. Сейчас, сидя на бортике ванны в моей квартире, в мокрой толстовке и с растрёпанными волосами, он казался мне тем самым Егором, в которого я влюбилась. В груди больно кольнуло, и мне пришлось тряхнуть головой, чтобы не выдать этого. — Поехали прокатимся? — он глянул на меня. — Время час ночи. — Да, но кому это мешает? — он улыбнулся и поднялся с бортика, осматривая мокрую от моих слез и воды толстовку. Мне в который раз захотелось извиниться перед ним, но я промолчала, отворачиваясь. Ванная комната показалась слишком маленькой для нас двоих. — Собирайся, ладно? Тут недалеко ехать. Кивнув, я вышла из ванны и наткнулась на застывшего в коридоре папу. — Все нормально? — обеспокоенно спросил он, глядя за мою спину на расцарапанные руки Егора. — Да, — выдохнула я, кивая. — Мы немного прокатимся. Пока я переодевалась и искала свитер Егора, он уже пил чай с папой на кухне. Минут через десять, выйдя к ним одетой, я протянула одежду Егору. — Ты замёрзнешь, если выйдешь в мокрой кофте на улицу, — проговорила я тихо, не сводя с него взгляда. — Ладно, я пойду спать, — папа, видимо, чтобы нас не смущать, поднялся со своего места. — Лин, звони, если что, ладно? Я утром на работу поеду. Егор, — он обернулся на Волкова, — привези её домой в целости и сохранности, ладно? Егор серьёзно кивнул и принял свитер из моих рук, а в следующую секунду стянул через голову мокрую толстовку. Я отвернулась. На мгновение смутившись, я глянула на заинтересованного Паштета. Животное, все это время наблюдавшее за нами, глянуло на меня, а затем, будто выполнив свою миссию, вальяжно прошло до папиной комнаты и скрылось за дверью. Я проследовала за котом, постучалась к папе и просунула голову через дверь. — Мы поехали. Папа обернулся ко мне и, улыбнувшись, кивнул. Я кинула мокрую толстовку на пуфик около входа, а затем, взяв ключи и телефон и глянув на одевшегося Егора, вышла из квартиры. Его машина стояла у входа, поэтому я сразу же прыгнула на переднее сидение и пристегнулась. Несмотря на то, что мне было интересно, куда он меня повезёт, я не стала спрашивать. Автомобиль вырулил на проезжую часть и понёсся в сторону центра. В такое время дорога была уже пуста, поэтому Егор вдавил педаль газа в пол, а я расслабилась в знакомой обстановке, глядя в окно, за которым с невероятной скоростью мелькали другие машины, дома и магазины. — Я не знаю, говорил ли тебе, но та квартира, где ты жила, — прервал он наше молчание, — это моя квартира. Точнее, она принадлежит компании, но я жил в ней, когда приезжал из командировок и в перерывах между контрактами. — Я знала, — отозвалась я. — Кажется, не говорил, но я почему-то сразу это почувствовала. Через несколько минут автомобиль съехал с дороги в жилой квартал и остановился около симпатичного многоэтажного дома. Я бросила удивленный взгляд на Егора, но не стала задавать вопросов. Он вышел из машины первым, а следом открыл мне дверь и протянул руку. Долю секунды я смотрела на его руку, а затем подняла взгляд. Егор был уверен и непоколебим. Я пожала губы и прикоснулась своей ладонью к его. Мы проследовали ко входу в дом. Зайдя в лифт, он нажал кнопку последнего — двадцать второго этажа, — и двери за нами закрылись. Он так и не отпустил мою трясущуюся руку. Двери раскрылись, выпуская нас на этаж. Зазвенели ключи, и в следующую секунду Егор запустил меня в квартиру. Закрыв за нами дверь, он рукой нащупал выключатель, и коридор озарился светом, заставляя меня прищуриться. — Мы ненадолго, — подал он голос, а я зачарованно кивнула, глядя на пустые, но величественные стены. Несмотря на то, что в квартире царил настоящий хаос: на полу валялись куски плёнки, были расставлены банки с краской и торчащими оттуда кисточками, в метре от меня прямо на полу лежал валик для покраски, паркет и вовсе отсутствовал, а из стен торчали какие-то провода, — квартира казалась огромной. Я прошла по коридору вперёд, касаясь кончиками пальцев шероховатой поверхности белых зашпаклёванных стен, и вышла в большой зал с огромными окнами, из которых открывался потрясающий вид на ночной город. — Я купил её, — в отражении я заметила, как Егор улыбнулся. — Мне никогда не нравилась та квартира, потому что она принадлежит компании. Поэтому я решил купить свое жилье. — Почему сейчас? Почему не раньше? Ты ведь приехал ещё в августе. Я не знала, зачем спрашиваю, но было такое чувство, что я просто обязана задать этот вопрос. — Я тогда надеялся вернуться обратно, а сейчас… — он пожал плечами, сверля меня взглядом в отражении. — Сейчас решил, что хватит. Наверное, пора остановиться. Я опустила голову. — Ну, в общем, вот, — он развёл руками, пожимая плечами. — Это то, что я хотел тебе показать. — Мои поздравления, — улыбнулась я ему. — Это большая покупка. Мы задержались еще буквально минут на пятнадцать, Егор показал мне спальню, кухню, ванную, а так же лоджию, а затем мы вновь спустились к машине. Когда автомобиль выехал на дорогу, я откинулась на сидение и наблюдала, как Егор курит, ведя машину. Он был так спокоен, что доля его спокойствия передавалась и мне. Руку, за которую он меня держал, до сих пор покалывало. Однако спокойствие длилось недолго. Стоило автомобилю заехать на мост, как по обе стороны от нас на совершенно пустой дороге оказались две машины, следовавшие с одинаковой скоростью. Я не придала этому значения, пока одна из них не начала прижимать нас и моргать фарами. Только тогда, бросив быстрый взгляд на напряжённого Егора, я испугалась. Сердце опустилось куда-то вниз, а голова закружилась. Неужели это люди Зыкова? Они нашли меня? Они пришли за Егором?! Мысли и опасения крутились в голове с такой скоростью, что я не могла думать ни о чем другом, только изредка бросая взгляды то в окно, то на напряжённого и сконцентрированного Егора. Волков крепко держал руль, а я холодела от ужаса, стискивая пальцами колени. Волна страха затопила меня с головой, в машине вмиг стало неуютно, а глаза Егора пугали своим ледяным хладнокровием. Он не набирал скорость, но и не давал выйти вперёд чёрным иномаркам. В какой-то момент два автомобиля повысили скорость, оставляя нас позади, и я легонько выдохнула, успокаивая бешено колотящееся сердце, расслабляясь, прикрывая глаза и восстанавливая дыхание, но не тут то было. Они затормозили в нескольких метрах от нас, перекрывая дорогу. В следующую секунду Егор вдавил педаль тормоза в пол, резко разворачивая руль, и, если бы не ремень безопасности и его крепкая ладонь, припечатавшая меня к сидению, я вылетела бы вперёд. С ужасом наблюдая, как из машин впереди выходят по двое крепких мужчин, я сглотнула, не в состоянии выдавить из себя слова. Я помотала головой, пытаясь сбросить чертово оцепенение, что сковало моё тело и лишало возможности шевелиться. Отвратительное ощущение слабости и невозможности спастись в казавшейся безвыходной ситуации. Рукой я машинально нашарила на груди кулон и сдала его в ладони. — Оставайся в машине, поняла? Звони Герцу. — Ку-ку-куда звонить, — заикаясь, произнесла я, испуганным взглядом вцепившись в незнакомцев, преградивших нам дорогу. — Но-ночь на дво-воре. — Эй, — он щёлкнул пальцами, заставляя оторвать взгляд от мужчин впереди и перевести на него, — сиди в машине. И, что бы ни случилось, не выходи. Поняла? — Егор, не надо, пожалуйста, — я вцепилась обеими руками в рукав его куртки, прикусывая губу и желая оказаться как можно дальше от этого места. — Пожалуйста, не надо. — Все в порядке, — он едва заметно улыбнулся, а следом оторвал мои руки от своей одежды. — Все будет хорошо. Звони Герцу. И он ушёл, оставив меня наедине с пожирающим изнутри страхом. Я могла видеть лишь то, как он медленно, словно зверь перед прыжком, подходит к незнакомым мужчинам и жмёт одному из них руку, а в следующее мгновение садится на заднее сидение одной из машин. Дрожащими руками я потянулась к телефону, но он выпал из продрогших пальцев. Пришлось прикусить изнутри щеку, чтобы успокоить расшатанные нервы, однако липкий ужас окутал меня с головой, заставляя чувствовать себя маленькой девочкой, которая дрожит в темноте, опасаясь подкроватного монстра. Меня била крупная дрожь, все мысли были лишь о Егоре, и я никак не могла взять себя в руки. Оставляя мне телефон, Егор сказал, что там уже сохранены нужные контакты. Подняв с пола автомобиля телефон, я дрожащими пальцами открыла контакты и отыскала номер Димы. Секунды ожидания показались мне вечностью, за это время в моей голове было воспроизведено огромное количество картинок, где Егора… Нет! Не смей даже думать, Лина! Скоро этот кошмар закончится, скоро он должен прекратиться, иначе… Иначе я сойду с ума. Я слушала гудки и молилась, чтобы Герц снял трубку. Ногами выбивала некий ритм, что хоть как-то помогал держаться на плаву и не впадать в отчаяние. — Алло, — прозвучало хрипло на том конце после шестого гудка. — Дима! — выкрикнула я в панике, пытаясь удержать чёртову трубку, которая пыталась выскользнуть из онемевших пальцев. — Дима, тут какие-то люди, Егор сел к ним в машину! — мысли в голове крутились комом, да так быстро, что я никак не могла сформулировать фразу и выдать что-то дельное, поэтому выкрикивала информацию отрывками. — Мы ехали из его новой квартиры ко мне, а потом на мосту… две машины… — я медленно задыхалась от страха, что он меня не поймёт. Что я опоздаю… Что будет слишком поздно. Я теребила рукав, слегка царапая кожу, которая быстро покраснела, но абсолютно не замечала этого. Сейчас было важно дать понять Диме, что Волков в опасности. Ужас прошиб насквозь, впиваясь в меня тысячью иголочек, а я упорно, заплетающимся языком говорила, жестикулировала рукой и пронзительно кричала в трубку, пытаясь достучаться до мужчины. — Успокойся, — медленно произнёс голос на том конце. — А теперь, во-первых, где ты сейчас? — Я сижу в машине. А Егор сел к ним… — я попыталась говорить как можно спокойнее, но в голосе проскальзывали истеричные нотки. — Где территориально? — На Садовом кольце… Мост, как же он называется… — взвыла я, кусая себя за большой палец руки и лихорадочно соображая. — О, Крымский мост! — Сколько их? Соберись, Лина. Счёт идёт на секунды, — проговорил он, кажется одеваясь, так как в трубке так же слышался шёпот Миры. — Из каждой машины вышли по два человека, но кто-то может быть ещё сидит там… — Я понял, — отрезал Дима. — Сиди в машине и не выходи, чтобы ни случилось. Проверь бардачок или под пассажирским сидением, там должен быть пистолет. Поняла? — Да, — я несколько раз кивнула, после чего Дима отключился. Я отложила телефон и обхватила руками колени, слегка покачиваясь. Все будет хорошо. Дима поможет, Егор сильный… Я как мантру повторяла это вновь и вновь, пока в глазах не появились слезы. В следующую минуту я, по совету Димы, открыла бардачок, выискивая в нем оружие, но не совсем понимая, что с ним делать в этой ситуации, однако там было все, что угодно — бумаги, жвачка, зажигалка, какие-то фантики, но не пистолет. А вот запустив руку под своё сидение, я нащупала трясущимися от страха пальцами что-то металлическое и, обхватив рукоятку, извлекла чёрный Глок-17. Быстрым движением руки проверив количество патронов, я вернула обойму обратно, но курок не взвела. В абсолютной тишине прошло несколько минут, за которые я успела вообразить все ужасы, что нарисовала мне моя фантазия. Поглаживая подаренный им кулон, я несколько раз порывалась вылезти из машины, узнать, где Егор и что с ним, но останавливала себя, вспоминая его взгляд. И я терпела, гладила волка и с болью смотрела на чёрные иномарки. Ну где же Дима? Я не смогла определить, сколько прошло времени с того момента, как Егор вышел из машины, но после звонка Диме прошло уже двадцать минут. Двадцать минут из машин никто не выходил, не было слышно ни единого звука. Но тут тишину разорвал шум. Я услышала рёв двигателя и распахнула глаза, устремив взгляд к подъезжающему авто. Следом послышался хлопок двери и тяжёлые быстрые шаги. В следующую секунду около окна появилась голова Димы. Он окинул меня быстрым взглядом, потом несколько секунд смотрел на оружие в моих руках, а следом махнул рукой куда-то за свою спину, и уже через секунду дверь в салон открылась, а на заднее сидение забралась Мира. — Что ты тут делаешь? — зашептала я в панике, оборачиваясь к девушке, которая выехала из дома в куртке, одетой прямо на пижаму. — Я твоя группа поддержки, — она коснулась моего плеча рукой и сильно сжала, а я перевела взгляд обратно на Диму. Он быстро сократил расстояние между BMW Егора и двумя иномарками и остановился между машинами, оглядывая каждую из них. А нам оставалось лишь ждать. Ждать чуда и надеяться, что все обойдётся. Через несколько секунд дверь одной из машин открылась, и оттуда выбрался мужчина. — Все будет в порядке, — Мира вновь сжала моё плечо, а я не могла оторваться от Димы, который о чем-то переговаривался с вышедшим мужчиной. Секунды шли, складываясь в минуты, а Герц продолжал стоять на улице и вести разговор с неизвестным, но по его виду стало понятно, что ситуация не такая напряжённая: мужчина расслабился и убрал руку от кобуры, в которой покоился пистолет. А Мира с заднего сидения продолжала говорить, пытаясь успокоить меня, однако я совсем её не слушала. Дверь чёрной иномарки вновь открылась, и первым оттуда выбрался Егор, а следом за ним с переднего сидения ещё один мужчина. Волков пожал руку Диме, бросив быстрый взгляд на нашу машину, а затем пожал руки всем остальным. Я выдохнула, успокаиваясь. — Кажется, все… — проговорила Мира с заднего сидения, убирая руку с моего плеча. Мужчины говорили о чем-то ещё около минуты, а потом, распрощавшись, двинулись в нашу сторону. Я расслабила руку с оружием, и, как только машины с незнакомцами рванули с места, рывком открыла дверь и кинулась в объятия Егора. — Ну, все-все, — он крепко обнял меня, поглаживая по голове. — Все обошлось. А я не смогла сдержать слез. Хмыкнув носом, я ещё сильнее прижалась к его груди, пытаясь подавить рыдания. — Все обошлось, все хорошо, — повторял он, продолжая поглаживать волосы и давая мне время успокоиться. Все же пришлось спешно взять себя в руки: на нас смотрели две пары глаз. Оказалось, что Мира уже выбралась из машины, и они с Герцем о чем-то тихо разговаривали. — Спасибо, что приехал, — Егор кивнул Диме, и мужчины по-дружески обнялись. — Как же тут не приедешь, — воскликнула Мира, взмахивая руками, — когда в четыре утра раздаётся звонок, а на том конце Лина в истерике кричит, что тебя какие-то мужики забрали! Егор перевёл на меня удивленный взгляд. — Что? — нервно рассмеялась я, чувствуя, как страх отступает. — Представь моё состояние! Ты сам сел к ним в машину! Мужчины, переглянувшись, улыбнулись, а следом закурили. — Сел я к ним, потому что силы были неравны, — пояснил Волков, с наслаждением затягиваясь и выпуская дым вместе с паром. — Уж лучше самому сесть, чем тебе видеть, как они силой затаскивают меня в машину. — Что случилось-то хоть? — зевнула Мира, прикрывая рот ладонью. — Кто вообще такие? Чего хотели? Егор бросил на меня быстрый взгляд, а затем вдруг выпрямился, глядя на Диму. — Солнцевские ребята, — дёрнул он головой в сторону, где до этого стояли иномарки, — от сына Аверина приехали. Я перевела непонимающий взгляд на удивленную Миру, брови которой взметнулись вверх. — А что Солнцевским от нас надо? — нахмурился Дима, делая последнюю затяжку и выбрасывая бычок. — Мы с ними никаких дел не имели. — Зато Зыков имел, — проворчал Егор, вновь затягиваясь. — Под него копают, обо всех наших делах знают. — Погодите! — воскликнула я, совсем запутавшись. — Кто такие Солнцевские? Кто такой Аверин? Причём здесь вообще вы? Егор глубоко вздохнул, потирая ладони. — Солнцевская организованная преступная группировка, — пояснил он, глядя на меня. — И да, такие до сих пор существуют. На данный момент их бригада входит в десятку самых опасных и больших группировок мира. Глядя на серьёзное лицо Егора, я вдруг расхохоталась, отмахиваясь. Какие группировки? Какая бригада? — Лина, — Волков остался серьёзным, — я говорю вполне серьёзно. Перестав смеяться, я поочерёдно осмотрела каждого из присутствующих. — У Зыкова были с ними какие-то дела, но проблема в том, что его крышует Сева, — Егор вновь перевёл взгляд на Диму. — Сева? — тот усмехнулся. — Господи, да ему же уже лет семьдесят! — Следовательно, у них возник конфликт. Им надо убрать Зыкова, но они не могут это сделать, так как он считается своим. Присвистнув, Мира оттолкнулась от машины и взяла за руку Диму. — Предлагают сотрудничать? — вновь подала голос она, а я все так же стояла и слушала этот бред. Какая глупость! Мы живем в двадцать первом веке! Какие бригады, какие бандиты, какие крыши…мы не кино! Мне хотелось попросить кого-нибудь ущипнуть меня, так как я отказывалась верить в происходящее, но, несмотря на это, сердце продолжало беспокойно биться, и я, поддавшись порыву, приблизилась к Егору, касаясь его боком, на что он по-хозяйски закинул мне на плечо руку. — Да, — кивнул он. — Готовы оказать помощь и содействие, но если что-то пойдет не так, то… — он многозначительно посмотрел на Диму. Мне хотелось спросить, что тогда будет, но я не стала открывать рот. Мне по-прежнему казалось, что я сплю и вот-вот папа меня разбудит. Но это был не сон. — Слушай, — выдохнул Дима, потирая шею, — надо тогда ребят собирать. Давай завтра на базе ближе к вечеру, я отпишу ребятам. Егор несколько раз кивнул, а затем пожал Диме руку. Мира быстро чмокнула его в щеку, а меня заключила в теплые крепкие объятия. — Расслабься, за ним ты как за каменной стеной, — шепнула она мне на ухо, а затем отстранилась и подмигнула. Я не совсем поняла, к чему она это сказала, но не стала переспрашивать. Ребята сели в машину и через несколько секунд развернулись на мосту, нарушая правила дорожного движения, а затем двинулись в противоположную от нас сторону. Егор кивнул, и я забралась обратно в салон, протягивая ему пистолет, до того лежащий на сидении. — Извини, что достала, — пробормотала я, вспоминая события этого часа, и меня вновь передёрнуло от волнения. — Дима сказал, чтобы я подстраховалась. — Все правильно сделала, — кивнул Волков, заводя машину. Он проверил количество патронов в обойме, а затем убрал его в бардачок и вновь закурил. Я не знаю, о чем он думал, но смотрел куда-то вдаль. — Егор, — тихо позвала я его, отвлекая от мыслей. Он повернулся ко мне вполоборота. — Не оставляй меня, пожалуйста. Волков покачал головой, чуть улыбаясь. — Не беспокойся. Никогда. И машина тронулась с места. Немного расслабившись, я вновь уставилась в окно, наблюдая, как мимо нас медленно проплывали дома и бизнес-центры, как мы проехали мимо съезда в сторону моего дома, и как свернули на дорогу, ведущую в его квартиру. Ту, которая принадлежала «Ориону». Я сразу поняла, что он везёт меня к себе, но не стала ничего говорить. Егор понял мою просьбу, даже несмотря на то, что она осталась не озвученной. Он переплел наши пальцы на моей коленке. Ему было плевать, насколько грязной я себя ощущала. А я постепенно привыкала к новой жизни.

***

Когда мы доехали до старой квартиры Егора, часы на приборной панели показали почти четыре утра. Я медленно выбралась из автомобиля, не дожидаясь Волкова: после пережитого стресса я чувствовала адскую усталость и готова была лечь прямо на асфальт, лишь бы только лежать. Уже в квартире, когда мы разделись, Егор пошёл на кухню, чтобы поставить чайник, а я повалилась на диван лицом в подушку. Одна из рук так и осталась висеть и пальцами касалась холодного пола. — Значит, вы сотрудничаете с бандитами? — подала голос я, пока Егор колдовал на кухне с чайником. — Ну, к нам обращается довольно… — он покачал головой, пытаясь подобрать нужное слово, — довольно разный контингент. А от них зависит и само дело. Пока я лежала лицом в подушку и периодически хрипела, вздыхая, чайник закипел. Егор ещё какое-то время гремел посудой, а потом, когда я уже практически провалилась в сон, коснулся моего плеча. Я тут же подорвалась, оглядываясь. — Это я, — он протянул мне чашку. — Выпей чаю и ложись в постель. Глядя на его лучистую улыбку, я приняла чашку и сделала несколько глотков обжигающего напитка. — Ты же пойдёшь со мной, да? Егор еле заметно кивнул, а затем сам присел рядом, касаясь своей ногой моего бедра. Мне следовало отодвинуться, но я этого не сделала, лишь немного поворочалась, устраиваясь удобнее, и откинулась на мягкую спинку. — Мы обсудили с твоим отцом, что ты начнёшь принимать лекарства, которые помогут тебе, — сказал Егор тихо. — Я знаю, что ты ни с кем не говорила о том, что произошло, но ты не можешь вечно этого избегать. — Я больше этого не делаю, — прошептала я. — Не избегаю. Раньше это работало, я отстранялась, казалось, что это произошло с кем-то другим, но не со мной. А потом... — я пожала плечами. — Так всегда бывает, Лина, — он убрал выбившуюся прядь волос мне за ухо, едва коснувшись костяшкой пальца щеки. — Надо проживать, нельзя сбегать. — Я больше не бегу. Я просто... Я просто не знаю, как это прожить, — призналась я также тихо. — Мне придётся говорить о том, что было? Вспоминать каждую минуту своего заключения? Каждое прикосновение? — я перешла на еле слышный шепот. — Я не могу в это вернуться. Это чуть не убило меня тогда, я не могу снова это пережить. Какое-то время мы сидели в тишине, которую нарушало только наше дыхание, но к чашкам больше не притрагивались. — Пойдём, — Егор устало выдохнул, а затем, взяв меня за руку, повёл за собой в сторону комнаты. Прикосновение его пальцев пускали разряды по моим венам. Я сжала его руку крепче. Полностью поддаваясь, я разрешила ему вести себя, поднять мне руки над головой и стянуть с меня толстовку, оставляя в одной майке. К джинсам он не притронулся, откинув кофту в сторону, и сам принялся раздеваться. Егор стянул свитер, оголяя напряжённый пресс, и я, даже не задумываясь, прошлась взглядом по каждой мышце. — Давай, — он откинул одеяло, приглашая меня забраться в тёплое облако, которое служило мне пристанищем почти целый месяц. Я быстро стащила джинсы и ногой отбросила их куда-то в сторону, а следом и забралась на мягкую постель, пахнущую Егором, оставляя место и для него. Он так же избавился от остальной одежды и уже через минуту лёг рядом со мной. Не спрашивая разрешения, он обвил меня одной рукой и тут же притянул к своему разгорячённому телу, а затем положил подбородок мне на макушку и прикрыл глаза, медленно дыша. Мне одновременно хотелось этих прикосновений и хотелось того, чтобы он ко мне не прикасался. Однажды он почувствует... он почувствует запах или взглянет на свои руки, и все поймёт. Он будет целовать и почувствует, как грязь скрипит на его зубах. Я тяжело задышала. Мне хотелось уйти, мне хотелось вернуться в свою постель. — Я с тобой, — зашептал мне Егор на ухо, — мне ты можешь рассказать. Видимо, он чувствовал, как сильно колотится моё сердце, слышал, как тяжело я дышу и ощущал, как я покрываюсь испариной. Я заговорила еле слышно, казалось, даже сердце моё бьётся громче голоса: — Я все время... — я запнулась. — Я все время ощущаю себя грязной, понимаешь? Я пахну тем подвалом, моя кожа — она... в разводах крови. Моей крови. Он прошёлся рукой по моему оголённому плечу, и я задрожала. — Я не понимаю, почему никто этого не видит. Я не могу обнять отца, потому что тогда он тоже будет пахнуть подвалом, он тоже будет в грязи и крови, я не могу. Я не могу целовать тебя, потому что ты почувствуешь вкус этой грязи и моей крови, — я начала задыхаться. Егор прижал меня к себе, убаюкивая. Я не плакала, слез не было, а кожа на лице была сухая. — Я тёрла и тёрла кожу, я хотела снять её, но это не проходит, понимаешь? — зашептала я быстро. — Этот запах и грязь... Я хотела снять свою кожу. Я думала, что если сниму ее, то под ней я буду чистая. Я пахну подвалом, своей кровью и их дешёвыми сигаретами, понимаешь? Егор укачивал меня, баюкал, целовал макушку, а я все шептала и шептала, голос иногда срывался, а иногда понижался до хрипа. Я говорила все то, что не могла никому сказать месяцами, все то, что я так старательно игнорировала и избегала, но оно настигло меня. — Я целую тебя, — сказал Егор, прижимаясь губами к моей голове, — и ты пахнешь своим шампунем. Мне нравится этот запах. Ты пахнешь апельсином и собой, ты не пахнешь подвалом и кровью. Он прошёлся рукой по моему трясущемуся плечу. — Твоя кожа гладкая, тоже пахнет апельсином и немного мной. Мне нравится, когда ты пахнешь мной. Твоя кожа чистая, твои руки, живот, ноги. — Ты почувствуешь, — захрипела я, тряся головой, — ты почувствуешь это. Тогда он отстранился и приподнялся на руках надо мной, нависая. Заглянул вопросительно в глаза, но я не могла и слова больше вымолвить. У меня тряслось все тело. Егор осторожно приблизил своё лицо к моему и коснулся носом щеки. Втянул воздух. — Апельсин и я. Опустился носом ниже по шее. Я задержала дыхание. Он сделал глубокий вздох. — Апельсин и я. Прошёлся медленно по ключицам, опустился к плечу, а затем вернулся к верхней части груди  — тому самому шраму. Я попыталась отстраниться, чтобы он не коснулся его, потому что тогда он точно почувствует, точно поймёт, паника поглотила меня с головой, но прежде, чем я успела дёрнуться, Егор прошёлся по шраму языком, и я проглотила вздох. — Апельсин... и я. Я прикусила щеки, чтобы не расплакаться. — Прости меня, — снова прошептал он, целуя мои плечи. — Прости за то, что ты пострадала из-за меня. Прости меня. Пришлось молча закивать, потому что горло драло от подступающих слез. Он крепко обнял меня, поворачиваясь на спину, а я уткнулась носом в крепкую грудь. Рука с татуировкой «Ориона» овивала мои плечи, и я достаточно быстро провалилась в сон. Однако спала я совсем недолго и проснулась, когда за окном было по-прежнему темно. Часы показывали только половину шестого утра, а значит в стране Морфея я провела совсем немного времени — полтора часа. Я потянулась рукой назад, чтобы нащупать мужское тело, но оказалось, что лежу в постели совсем одна. Медленно поднявшись в кромешной темноте, я вышла в слабо освещённый коридор. Свет лился из гостиной, а с кухни слышалось какое-то непонятное шуршание и резкие вздохи. Нахмурившись, но ещё не до конца проснувшись, я двинулась на звук и через несколько секунд, застыв у входа, обнаружила Егора, отжимавшегося на кухне. Он принял стойку ко мне спиной, поэтому заметил меня не сразу. На мгновение я задумалась о том, что папа иногда делал точно так же: отжимался ночью на кухне, когда не мог уснуть. Когда я была уже в более сознательном возрасте, он объяснил мне, что делал это не только, когда не мог заснуть, но и когда его посещали плохие мысли и дурные воспоминания, но я никогда не делилась этим с мамой. Это был наш с папой секрет. Сейчас же я понимала, что физические упражнения — способ справиться с тревогой. Я быстро оказалась замечена, а виной тому был скрипнувший подо мной пол. Егор выпрямился и обернулся. Выглядел он измученным. Ещё около минуты мы просто молча смотрели друг на друга, пока я не сделала несколько шагов к нему и не потянулась за объятиями. Что-то изменилось: его прикосновения были горячими, но не обжигали кожу. Набравшись смелости, я подняла на него глаза, встречаясь с непонимающим взглядом. Но ему и не надо было ничего понимать. Главное, что я все понимала. Приподнявшись на носочках, я едва коснулась его губ своими, быстро и мимолётно, спрашивая разрешение. И его хриплое «Лина», прозвучавшее мне прямо в губы, было ответом. Обхватив его одной рукой за шею, запустив вторую в мягкие волосы, я прикусила его нижнюю губу, чуть оттягивая. Я не знала, как сделать все правильно, поэтому делала, как умела и как чувствовала. Но в какой-то момент, не чувствуя отдачи, я отстранилась, вопросительно глянув на него. Возможно, я все не так поняла... Мне стало стыдно за этот порыв и тошно от себя. Егор же медленно обвёл моё лицо взглядом, задерживаясь на губах, на глазах, на едва заметной розовой полоске, пересекающей скулу, а затем обхватил моё лицо ладонями, улыбаясь. Приблизился к моему лицу и сам поцеловал — мягко и нежно, будто боясь, что я испугаюсь. Ухватившись за его голые плечи, я ещё сильнее потянула его на себя: разница в росте была слишком значительной. Но обошёл эту проблему по-своему, приподняв меня за бедра и заставляя обхватить его торс ногами, обнимая руками за шею. Сердце выстукивало неровный ритм, и сердце Егора билось с моим в такт. Тёплые губы продолжали исследовать моё лицо, периодически спускаясь на шею и возвращаясь обратно, заставляя меня шептать его имя. Я продолжала бормотать что-то невнятное, понятное только моему спутанному сознанию, а он продолжал покрывать мою кожу обжигающими поцелуями. В какой-то момент, когда мне показалось этого мало, а внизу живота потеплело, я захотела оторваться от Егора, но он не дал мне отстраниться. Лишь на мгновение он открыл глаза, глядя куда-то за мою спину, а затем, продолжая удерживать меня на руках, двинулся в сторону коридора. Тихо выдохнув ему в шею, я крепче обхватила его торс, мысленно молясь, чтобы он не врезался куда-нибудь по дороге. Но меньше через минуту мы благополучно добрались до спальни, и Егор, не прикрывая за собой дверь, осторожно опустил меня на кровать, продолжая нависать надо мной. Тёплые большие ладони забрались под майку и медленно добрались до кромки лифчика, поглаживая нежную кожу. Вкупе с жаркими поцелуями и прерывистым дыханием, чувства накрыли меня волной. Я сцепила ноги в замок на его талии, цепляясь пальцами за сильные плечи, чтобы не потерять сознание. Голова кружилась, а сердце норовило выпрыгнуть из груди. Если бы он не оторвался от моих губ и не спустился к животу, я бы, наверняка, просто отключилась от недостатка кислорода. В следующую секунду тёплые губы коснулись кожи чуть выше пупка, вызывая табун мурашек по позвоночнику и мелкую дрожь. Язык прошелся по еще одному зажившему шраму. Он поцеловал выпирающую тазовую косточку и двинулся дальше. Я ухватилась за простыню, сминая её в пальцах. Сердце бешено стучалось за рёбрами. Сил хватило лишь на то, чтобы вовремя приподняться, позволяя стащить с себя майку и топик. И уже через секунду я рухнула обратно, раскидывая руки в разные стороны. Меня потряхивало. — Апельсин... — он снова прошелся языком по одному шраму, а следом переключился на другой. — Ты, — и ещё один поцелуй, — я. Он двигался неспешно, губами исследуя мою грудь и живот, опустился до пупка, обвёл его языком, миновал трусики и двинулся к бёдрам. — Я хотела... — попыталась сказать я, но горло пересохло и пришлось прокашляться. — Я хотела, чтобы это был ты. Он на мгновение замер. Я чувствовала его обжигающее дыхание на своей коже в районе бедра, и мне захотелось свести ноги вместе. Я зря это сказала, зря я ему напомнила. Мне захотелось закричать на себя. Я напомнила ему сама о том, что было тогда, о том железном столе, пыльном тёмном подвале с заляпанных стеклом под потолком. Мне вновь захотелось забраться в обжигающе горячую воду и тереть свою кожу, пока я не почувствую себя чистой. Я отвернула лицо в сторону в надежде, что он не увидит слезы, которая скатилась по щеке. — Хей, — сказал он тихо, выпрямляясь надо мной, — посмотри на меня. По качала головой, не смея раскрыть глаз. — Ну же, Ли-Ро, — он ласково коснулся моей мокрой щеки костяшками пальцев, — это я. Посмотри на меня. Глубоко вздохнув, будто принимая свою судьбу, я раскрыла глаза. Но во взгляде Егора не было неприязни или отвращения, лишь забота и нежность. Я всхлипнула. — Ты здесь, со мной, это я, — сказал он, беря мою руку и прикладывая к собственной груди. Я чувствовала, как его сердце бьётся в мою ладонь. — Мы можем остановиться. Я сглотнула очередную порцию слез. — Но я не хочу, чтобы ты останавливался. Я хотела, чтобы это был ты. Это было до нелепого ужасно, я никогда не думала, что буду плакать во время близости с мужчиной, которого хотела всем своим существом. — Тогда это буду я, — Егор вновь поцеловал мою ключицу, прошёлся языком по шраму на животе и опять опустился ниже. Каждый поцелованный им заживший порез горел под его губами. Он с точностью до сантиметра помнил расположение синяков на моих бёдрах, помнил алеющие отпечатки на рёбрах и невесомо проходится там губами. Я не смела закрыть глаза, наблюдая за происходящим, потому что боялась, что подсознание вновь бросит меня на холодный металлический стол вместо этой тёплой постели. Егор не спешил, перешел с одного бедра на другое. Кожа покрывалась мурашками под его прикосновениями. Я попыталась выровнять дыхание, но тщетно. Сердце стучалось где-то под горлом, пальцы на ногах панически поджимались. — Ты в любой момент можешь меня остановить, — напомнил он, поднимаясь губами к кромке белья. Я несколько раз кивнула, но не произнесла ни слова. Он помедлил секунду, поднял на меня взгляд и только после того, как убедился, что я в порядке, просунул палец по трусики и стащил их до лодыжек. Я сглотнула и облизнула пересохшие губы. Колени рефлекторно раскрылись, стоило ему только своим животом прижаться к моему и вновь поцеловать меня в губы. — Апельсин... — шепнула ему я. — И ты. Егор улыбнулся, коснулся своим носом моего носа. Его рука медленно, но уверенно огладила моё бедро, но он не двинулся дальше — ждал, что я остановлю его. Но вместо этого я кивнула, давай разрешение. Послышался шелест разрываемой упаковки от презерватива, я покрылась испариной. Хотелось закрыть глаза, зажмуриться в ожидании боли, но я держала глаза широко открытыми глядя в расширенные в темноте зрачки Егора. И когда его разгорячённая плоть коснулась моей — боли не было. После первого толчка я закусила щеки, чтобы скрыть то, как мне было страшно. Зрение затуманивалось. Я ждала, что будет больно, я ждала, что что-то произойдёт, что я моргну, а открыв глаза снова окажусь в том подвале. Но сколько бы я не моргала, передо мной всегда было знакомое лицо. Впервые за последние месяцы это были не слезы боли и страха, а слезы облегчения. Я притянула Егора ближе, целуя везде, где могла дотянуться. Прошлась губами по шее, прикусила мочку уха, запустила руки ему в волосы, притягивая еще ближе. Хотелось раствориться в нем, раствориться в этом моменте, хотелось, чтобы это не заканчивалось. Его губы вновь спустились на ключицы, а затем, накрыв большой ладонью одну из грудей, он обвёл сосок второй языком, заставляя меня непроизвольно выгнуться навстречу. Егор хрипло выдохнул, я всхлипнула. Голова пошла кругом. Весь мир вокруг нас застыл. Меня вмиг перестали беспокоить звуки за дверью, шум машин с улицы, я слышала только его неровное дыхание, чувствовала вес его тела на себе и обжигающие прикосновения везде, где он мог дотянуться. И в тот момент, когда Егор поднял голову, на лице я увидела какую-то новую, незнакомую мне эмоцию — его глаза блестели, а смотрел он на меня так, будто я была его спасителем и одновременно палачом. Его глаза в этот момент говорили мне больше, чем слова, объятия и прикосновения. Егор сделал несколько последних толчков, и, если бы не напряжённые мышцы, он бы придавил меня, расслабляясь и вновь выдыхая моё имя. Он осыпал поцелуями моё лицо, а затем осторожно перекатился и устроился рядом, привлекая меня к себе. Я прильнула к нему, опустив голову на грудь и слышала, как колотится его сердце. Все было понятно без слов. Как только солнце поднялось над горизонтом, я уснула в мужских объятиях. А проснулась я уже в середине дня от невероятного запаха, доносившегося с кухни. Открыв один глаз и ещё раз убедившись, что мне это не приснилось, я отыскала трусики и майку, а затем вышла к Егору. — Только не говори, что опять яичница, — улыбнулась я, опускаясь на один из стульев. На нем в этот раз из одежды были лишь чёрные боксёры. Егор, улыбаясь, повернулся ко мне: — Не поверишь, но я делаю оладьи. — Оладьи? — рассмеялась я, чуть приподнимаясь, чтобы разглядеть подрумяненные оладушки на сковороде. — Ты меня дурачишь! — Ладно, — он поднял руки вверх, сдаваясь, — я разогреваю оладьи. Я купил их замороженными в магазине. — Вот так-то лучше, — облизнулась я, принимая из его рук тарелку с божественно пахнущим завтраком. На часах было уже ближе к двум, когда мы закончили завтракать и собрались выезжать. О произошедшем мы не говорили — ни о моих признаниях, которые я шептала ему, покрываясь липким потом, ни о том, что произошло дальше. Иногда Егор пытался поймать мой взгляд, пытался понять, как я себя чувствую, но мне было спокойно. Я не жалела ни об одном мгновении прошедшего вечера. Меня необходимо было вернуть домой, чтобы папа не волновался, а Егора ждала встреча с командой в «Орионе», чтобы обсудить новое сотрудничество. Пока он вёл машину, попутно выкуривая сигарету и разговаривая с Димой, я вернулась мыслями в эту ночь. Я знала, что его бизнес находится в серой зоне, что к нему не всегда обращаются с нормальными заказами, но не могла представить, что он может сотрудничать с бандитами. Мой моральный компас определённо дал сбой за последние месяцы, ведь понимание того, что «Орион» в сговоре с криминальной группой просто убьют человека, меня ни капли не пугало. Автомобиль завернул во двор и остановился около моего подъезда. Я отстегнула ремень безопасности и обернулась вполоборота к Егору, который смотрел на меня с такой нежностью и одновременно волнением, что в груди кольнуло. — Ты порядке? — спросил он, глядя мне прямо в глаза. Я пожала плечами: —Да, наверно. Впервые это была не совсем ложь. — Я могу заехать вечером, если хочешь. — Давай лучше завтра днем, хорошо? — я бросила быстрый взгляд на окна своей квартиры. — Папа будет на работе. — Идёт, — кивнул Егор, а затем потянулся за поцелуем. Я  помедлила лишь секунду, сама не понимая почему, но потом все же ответила на поцелуй. Сердце трепетало за рёбрами. Распрощавшись с Егором, я вылезла из машины, но она не тронулась с места, пока я не зашла в квартиру, не включила свет и не посмотрела в окно. Я знала, что он наблюдает за мной, поэтому пару раз махнула рукой, показывая, что все в порядке. И только тогда автомобиль двинулся в сторону дороги. Я проследила за тем, как машина завернула за угол, и только после этого отошла от окна. Взгляд зацепился за тумбочку и лежащую там упаковку таблеток, которые мне принес папа. Я знала, что это было мне необходимо, понимала, что сама справиться я уже не смогу, каким бы заботливым ни был мой папа, и каким бы нежным ни был со мной Егор. Потому что проблема была не в них, проблема была во мне. Мне требовалось разобраться с этим самостоятельно. Поэтому ознакомившись в рекомендациями по приему, написанными рукой Михаила Евстафьевича, я приняла первую таблетку. Надежды на то, что это волшебные пилюли, не было. Я знала, что должно было пройти некоторое время, чтобы я почувствовала эффект, и начало моей терапии было положено. В этот вечер папа пришёл домой совсем рано — на часах было начало десятого. Я сидела на кухне с чаем, слушая в одном наушнике музыку, раз за разом прокручивая в голове ночь с Егором. — Привет, — папа вошёл на кухню, подмигивая, а затем поцеловал меня в макушку. — Как дела? — Отлично, — улыбнулась я, кивая. — На плите пюре и курица, завтра сделаю суп, ладно? Нахмурившись, папа поднял на меня удивленный взгляд. Ему была явно непонятна причина такого изменения настроения. Он присел напротив меня, и я, предчувствуя серьёзный разговор, выключила музыку и отложила наушники. — Я начала приём лекарств, — сказала я сразу, чтобы папе не пришлось придумывать, как начать этот сложный для нас обоих разговор. — И вчера я поговорила с Егором — было трудно, но... — я пожала плечами, — вроде бы я в порядке. И конечно, когда все это закончится, я начну посещать врача. Я боялась спросить, о чем он знает, о чем рассказал ему Михаил Евстафьевич, знает ли он о произошедшем во всех нелицеприятных и мерзких подробностях. — Егор — он... — папе было явно тяжело подобрать нужные слова. — Он помог тебе? Я кивнула, глядя отцу прямо в глаза. Не было необходимости это скрывать, а папа, кажется, понимал намного больше того, о чем я говорила вслух, поэтому следом он спросил: — Он не обидел тебя? Я улыбнулась папе так искренне, как только могла, и покачала головой. После того, что я увидела в его взгляде в эту ночь, я была уверена, что Егор никогда не сможет причинить мне физическую боль. У него была возможность закрыться от меня, не дать мне увидеть его страх, но вместо этого он вручал мне своё сердце, зная к какой боли это может привести.