Больше любви, господа

All I Want - Kodaline

Однажды утром, в 9.26, я обнаружил, что не способен любить никого, кроме тебя. © Фредерик Бегбедер

«Музыка ветра» над крыльцом мягко раскачивалась и заглушала мистически-хрустальным звоном все звуки, казалось, на километры вокруг. Итан со вздохом выскочил за дверь своего дома, на ходу застегивая куртку. Он стукнулся лбом о металлические пластины, которые тут же стали биться друг о друга с удвоенной силой. Закатив глаза, он зажал в ладони «музыку ветра», и звуки оживленного города и готовящейся к буре природы мгновенно ворвались в сознание. Итан никогда не понимал любви своей матери ко всяким безделушкам вроде фонариков по всему дому, коллекции фарфоровых слонов или той же «музыки ветра». Это отвлекало и было крайне бессмысленно. Он схватил свой велосипед и почти подбежал к кованой калитке. В лицо ударил порыв колкого ветра так, что глаза заслезились, но Итан только обрадовался. Он любил холода — лучше соображалось. Велосипед с шуршанием катился по пустой дороге мимо рядов кирпичных домиков Бедфорд-сквера. Итан смотрел на светящиеся желтым в утренних сумерках окна, и ему хотелось побыстрее оказаться в университете. Там он чувствовал себя на своем месте, потому что в подобном желтом окне не находил умиротворения. На часах было семь пятнадцать. Итан никогда не опаздывал, но всегда торопился. Ему нравилось приходить вовремя и понимать, что никто его не побеспокоит до начала занятий. Вообще, он был настолько общительным, насколько позволял его аналитический ум. Но, несмотря на это, он умудрился-таки влюбиться, и теперь бегал из корпуса в корпус как настоящий Ромео. И это прозвище, пожалуй, было более чем оправдано: он — технарь с претензиями на красный диплом, зарубежную стажировку и вообще — гордость факультета прикладной математики; она — гуманитарий с кучей грамот и призов за рассказы и сочинения и тоже — гордость факультета лингвистики. Запретная любовь современного века. Насмешки и споры не покидали их, но они слишком блестяще со всем справлялись, чтобы кто-либо мог усомниться в их пригодности для романтических отношений. Они были идеальными противоположностями, как раз такими, которые притягиваются. Итан, переключаясь на размышления о показательной функции, устроил велосипед на стоянке и взбежал по ступеням Лондонского университета. Он совершенно не заметил пытливого взгляда, направленного в его спину.

* * *

Каждый день Честити вставала в пять, чтобы в переполненном вагоне метро доехать из Актона в Камден, потом попасть в Блумсбери на автобусе и, если повезет, быстрым шагом успеть к первой паре. Гордость за то, что она поступила в такое место, как Лондонский университет, испарилась уже после второй недели первого курса. Сейчас, спустя два года, осталась только усталость. Разумеется, Честити было интересно, и она просто не позволяла себе сесть в лужу из-за банальной лени или непереносимости однокурсников, но былое желание бежать в университет пропало. Может, это осенняя хандра или просто взрослая жизнь? Она задумчиво шла через туманную серость, вдыхая освежающую октябрьскую прохладу. Жухлые листья, сваленные кучками в углах заборов и переулков, периодически выползали на путь Честити по сухому асфальту, который был совершенно не характерен для Англии. Сегодня у нее получилось довольно рано добраться до университета. Ей даже пришлось ждать свою подругу Тину, с которой они выработали странную традицию встречаться прямо у дверей вуза, чтобы потом разойтись по разным аудиториям. Ветер шевелил полы шарфа и залезал под короткую куртку. Было не очень приятно, но Честити никогда не обращала особого внимания на такие мелочи, как погода (пока какое-нибудь бревно не прилетит ей прямо в глаз). На другой стороне улицы она увидела переваливающуюся с ноги на ногу Тину. Она была рыжей, полной и очень любила сплетни. А еще жить не могла без компьютера, чего по ней вообще нельзя было сказать. Раскрасневшаяся Тина подбежала к Честити, которая уже двинулась ей навстречу, раскрыв рот для реплики. Но резкий взмах руки ее остановил: — Нет! Молчи, — заявила Тина. — Я знаю, что ты сейчас сделаешь. Начнешь ворчать о том, что я не прочитала твои мысли и не узнала, что ты пришла за пятнадцать минут до положенного срока. Честное слово, когда-нибудь ты превратишься в старушку раньше, чем нужно. И вообще, это я тебя постоянно тут жду. Мне давно пора поставить памятник… Честити улыбнулась краем губ. — И тебе привет. Тина посмотрела за ее плечо и мрачно усмехнулась: — О, смотри. Идет наш свет в окошке. Честити не сразу поняла, о чем речь. Она обернулась и тут же пожалела. Пожалуй, была еще одна причина, по которой у нее могло пропасть желание ходить на учебу. Самая настоящая влюбленность. Влюбленность в одного из лучших учеников факультета Итана Грина, который так некстати сейчас бодро бежал по ступенькам. Он носил с собой портфель, словно настоящий ученый, и, в принципе, ему это очень шло. Честити, мгновенно посерьезнев, отвернулась и укоризненно взглянула на Тину. Молча направилась ко входу, крепко сжимая в кулаки ладони, спрятанные в карманах. Тина упорно делала вид, что ничего не понимает, и очень редко заводила разговор об Итане, поэтому никаких многочисленных сплетен о нем не озвучивала. Особенно о его любовных похождениях, которые были известны всем лингвистам и всем математикам, кроме Честити. Она умела строить вокруг себя такие непроницаемые стены, что можно было только позавидовать. Тина вздыхала и ждала, когда она сама выйдет на этот разговор. Тем временем в голове Честити полным ходом шли мыслительные процессы и строились логические цепочки, получившие новый стимул. Она давно уже собиралась во всем признаться Итану: ей казалось это правильным, даже если он откажет. К чему эти бесполезные хождения вокруг да около, когда можно все легко решить? А вот обсуждать данный вопрос с лучшей подругой обещало быть ужасной перспективой. Нельзя было сказать, что Честити страдала из-за своей симпатии. Может, она просто не успела, потому что все началось сравнительно недавно, а может, она просто не испытывала к нему ничего кроме заинтересованности, которая, как известно, быстро проходит? Честити еще не разобралась, что, пожалуй, было немного странно. Что ж, это только доказывало необходимость продуктивно расставить все точки над «i». — Знаешь, — внезапно весело заговорила Тина, стягивая с шеи длинный шарф, — я все время поражаюсь, как сильно эта звезда математики тебя ценит. — Ага, конечно, — усмехнулась Честити, но получилось как-то уныло. Итан действительно весьма тепло относился к ней. Наверно, из-за ее способностей. На прикладной математике было мало девушек, и Честити резко выделялась среди всех своими знаниями и сообразительностью. Итан никогда не интересовался, как у нее дела, но зато спрашивал совета при решении некоторых задач и всегда здоровался. И такое молчаливое уважение очень нравилось ей. Хоть и приходилось вздыхать по Итану издалека, это было не так уж плохо. Честити на автомате помахала Тине рукой, когда они разошлись на разные пары. Надо было поговорить с ним. Давно пора. И сразу все станет ясно. Любая другая девушка на ее месте сжалась бы до размеров частицы, чтобы потеряться в пространстве, лишь бы не признаваться в чувствах, но у Честити были другие приоритеты. Поэтому она решилась быстро. В какой-то степени ей двигал и научный интерес. Однако все же было не по себе. Даже очень. В ее голове уже давно вырисовались все возможные исходы. А если он согласится? Так ли нужно это ей? Итан обнаружился у дверей аудитории. Он, прислонившись к стене, листал большой справочник. Честити решила, что после пар — самое правильное время, и двинулась к нему, чтобы поздороваться. Но в животе все заплясало. Обстоятельства, в которых собиралось произойти самое важное признание года, выглядели более чем странно, однако решимость Честити, как движение поезда, было невозможно так просто остановить. И тут в ход пошла тяжелая артиллерия: рядом с Итаном нарисовалась высокая блондинка в белой пушистой шапке и голубом пальто. Он заулыбался так, как не улыбался даже верно решенному уравнению на три страницы. Честити замерла посреди коридора, смотря на то, как они нежно целуют друг друга в щеки. Ну вот, ответ найден, простой как единица. Честити развернулась на сто восемьдесят градусов, убеждая себя, что все в порядке, что задачка решена, что отрицательный результат — тоже результат. Ведь на самом деле она просто хотела доказать себе что-то, только и всего. Именно. К тому же это всего лишь глупая симпатия, пережитки детства, так что можно забыть и дальше вставать в пять утра, чтобы идти в университет учиться математике, а не наблюдать исподтишка за гордостью факультета.

* * *

Итан уже несколько минут мялся на крыльце своего дома и не решался зайти. Над головой противно колыхалась «музыка ветра», а порог с каждой секундой утопал в подступающей темноте, и даже яркий свет из окон не мог ее разогнать. Итан зажмурился, положив ладонь на ручку входной двери. Его семья была отнюдь не дружной. Этим летом к ним переехал дедушка, бывший военный, передвигающийся на инвалидной коляске, так что бесконечные ссоры возвелись сначала во вторую, а потом и в третью степень. В адекватности своей матери Итан порой сильно сомневался. Эта импульсивная женщина не только каждый день находила себе новое хобби и заставляла всех заниматься им вместе с ней, но и взрывалась по малейшему поводу. Поэтому между ней и дедушкой возникали постоянные конфликты, хотя он был ее отцом. А папа Итана метался сразу между четырех огней: между женой, тестем, работой и писательством. И собственного сына в этом списке не было. Зато он уже несколько лет писал какую-то книгу, о которой никто не знал ровным счетом ничего. Если бы заурядный прохожий посмотрел в эти аккуратно прокрашенные окна с белыми занавесками, на это маленькое чистое крыльцо с изящными чугунными перилами, то подумал бы, что нет места уютнее и спокойнее, чем это. Но Итан, стоя прямо под дверью, уже слышал, как со второго этажа мама, увлеченная новым хобби, отчитывала дедушку за то, что он вывалил свою пепельницу на ковер в гостиной. Жизнь Итана далеко не сводилась только к математике, как многие думали. Да, вычисления помогали ему забыться, университет приносил чувство желанного облегчения, а отношения позволяли ощущать себя нужным. О, у него были чувства. Иногда ему казалось, что даже слишком много. Он в них терялся, но никогда не терял лица. Пусть эта глупая серая масса думает, что у него все просто и прекрасно. Даже Нора, его девушка, так думала. Когда за дверью что-то оглушительно разбилось, и уже трое взрослых людей, якобы умудренных опытом, стали крыть друг друга отменными ругательствами, он сбежал. Просто развернулся и спрыгнул со ступенек, совершенно не имея понятия, куда ему идти. Только бы не домой. К Норе ехать не хотелось. Жалко, что университет уже был закрыт. Сейчас Итан чувствовал себя настолько лишним, что не было желания даже передвигать ногами. Он в прострации добрел до какого-то магазина близ Лондонского университета и, словно бабочка, пошел на свет, раскрыв дверь. Внутри было гораздо теплее, чем снаружи: Итан даже не заметил, насколько успел продрогнуть. Он прошелся мимо прилавков, взял бутылку воды и отправился к кассе. И там он услышал знакомый голос. Он никогда не думал, что способен узнать кого-то лишь по голосу. Это была Честити, которая спорила с кассиром, казалось, готовым послать ее далеко и надолго: его ноздри покраснели и слишком угрожающе раздулись. — Мы сделали вам скидку! Чего вам еще надо? — Да, вы сделали мне скидку в пять процентов, а на ценнике — вот, сами посмотрите — написано: «Десять процентов». Вы знаете что такое процент? Ее низкий голос звучал очень иронично, и, возможно, только Итан уловил это, потому что улыбнулся, ожидая продолжения сцены. — Ладно, — примирительно продолжила Честити, но в ее интонации уже сквозила ничем не прикрытая насмешка. Она достала блокнот и положила его на столешницу перед кассиром, который зло покосился на него. — Шестой класс. Знаете, что такое пропорция? Нет? Ну, давайте я вам покажу. Смотрите. Сто процентов — цена этого чудного чайника, который вы мне не хотите продавать. — Я не… — возмутился кассир, но его перебили взмахом шариковой ручки. — Подождите. Сейчас будет самое интересное. Сто процентов — двенадцать фунтов, а десять процентов — это икс фунтов. Вы смотрите? Итан, стоя в хвосте недовольно бурчащей очереди, старательно зажимал рот ладонью, чтобы не расхохотаться. Увидь его сейчас кто-то с факультета, не поверил бы, что этот замерзший, растрепанный, хихикающий парень — тот самый Грин. — Так, а сейчас будет фокус, — почти пропевая слова, Честити черкала что-то в блокноте. — Известное мы умножаем наискосок, то есть десять на двенадцать, и делим на сто. Вуаля! Получаем, что десять процентов — одна целая и две десятых. Значит, я должна вам десять фунтов и восемь пенсов. Вы ведь поняли, как так вышло? Я от двенадцати, ста процентов, вычла одну целую и две десятых, десять процентов. Вот, держите. Вопросов больше нет? Помрачневший кассир отдал ей чайник и чек, забрав десять фунтов и восемь пенсов так, словно это были грязные носки. — Математика — великая вещь, сэр. До свидания, — безумно довольная собой Честити развернулась, держа пакет с чайником, и увидела Итана. Он приветливо помахал рукой. Этот жест показался Честити таким особенным, будто изобретенным специально для нее, и она не смогла сдержать улыбку. Кивнула Итану и показала, что подождет его. Никто из них не подумал, что это странно или неправильно. Они оба не видели другого варианта решения. Впервые в жизни.

* * *

— Я бы развернулся и ушел на твоем месте, — с ноткой восхищения произнес Итан, когда они гуляли по Бедфорд-скверу, мимо одинаковых домов и черных деревьев. По небу бродили тучи, ветер жужжал в ветках, в листьях на земле, даже в мусорных баках. С самого утра природа ждала чего-то грандиозного, а Итану и Честити было как-то все равно. — Он меня так взбесил, что захотелось огреть его этим чайником, — рассмеялась Честити. Итан взглянул на нее. Ему всегда нравилось, когда девушки собирали свои волосы, а не носили их распущенной копной. У Честити была темная коса до плеч, каждый раз новая и интересная, и в этом было какое-то очарование. — Да? Я не заметил. Твоему самообладанию можно позавидовать. — Кто бы говорил. Итан ничего не ответил. Да, возможно. В университете, дома, с девушкой, с приятелями… Он никогда и ни с кем не был слабым. Он вздохнул. Честити тут же пристально посмотрела на него. Она знала, что что-то не так, но понимала: Итан ничего не расскажет. Сейчас она вдруг почувствовала нечто очень болезненное и светлое, глядя в его серо-голубые глаза, в которых, казалось, собралась вся мудрость и вся боль, испытанная из-за нее человечеством. Честити сглотнула внезапный ком в горле, когда поняла, что ей никогда не стать той, кому откроется этот человек. — У меня автобус… через пять минут… еще дойти нужно, — промямлила она, взмахнув пакетом. — До встречи. Итану не хотелось, чтобы она уходила. Он почувствовал в ней друга, а она сбегала, оставляя его одного. Раздался оглушительный грохот. Гром. И через секунду с неба полились потоки ледяной воды. Послышался визг каких-то не успевших спрятаться девиц. А потерянный Итан все стоял там, где расстался с Честити, и вновь не знал, куда ему податься.

* * *

Она ехала в полупустом вагоне метро и упиралась лбом в холодный поручень. Музыка в наушниках молчала. Честити смотрела на мелькающие за окном пейзажи туннелей и ночного города, сменяющие друг друга, и часто не могла определить, что из этого что. Безответная влюбленность не должна была быть ударом, ведь это всего лишь глупое, мешающее чувство. Оказалось, что не «всего лишь». Для Честити всегда было важно, чтобы ее понимали и уважали. Возможно, увидев понимание и уважение в человеке, который никогда не демонстрировал этого к другим, она понадеялась, что это что-то значит. Она не сопротивлялась, она не стремилась заполучить, она вообще ничего не делала. Тогда почему же так тяжело? Буквально сегодня утром Честити убедила себя в том, что все само собой пройдет, но эта прогулка под фонарями, это восхищение в голосе Итана, эта необъяснимая тоска в его глазах спутали все карты. Она вышла из вагона на своей станции и побрела в темноту. Достала из кармана телефон и, не обращая внимания на дождь, ветер и холод, которые тут же стали терзать открытую кожу, позвонила Тине. — Алло? — Слушай, пожалуйста, и не перебивай, — надломленным голосом начала Честити и шмыгнула носом, — я по-другому не смогу это рассказать… — Что-то произошло? — взволнованно спросила Тина, а Честити только хмыкнула про себя. — Уже давно… И она рассказала, с каждым словом понимая, что для Тины это не новость, и почему-то становилось немного легче. В горле засвербело, но Честити вовремя закончила свой монолог, стараясь удержать ту невозмутимость, которую так уважал Итан. — Наконец-то, — Тина шумно выдохнула, — я уж думала, что этого не произойдет. — Чего именно? — Всего. Твоего рассказа, твоего решения, твоей влюбленности, в конце концов. Объект ты, конечно, тот еще выбрала, но это как раз в твоем стиле. Честити и Тина познакомились еще в школе, знали друг о друге многое, но близко никогда не общались. Может, это и способствовало тому, что они могли в любой момент высказаться и все по-прежнему было бы нормально. Сейчас больше всего на свете Честити мечтала сохранить эту честность в их дружбе. — Насколько все безнадежно? — глухо спросила она. — Более чем, — сочувственно ответила Тина. — Но мне стало легче. — Это главное. Они помолчали. Честити хотелось всхлипнуть, она даже начала помогать себе в этом, но потом вспомнила, что до сих пор не одна. — Спасибо, — сухо сказала она, боясь сорваться, — правда, спасибо. Тина очень долго подбирала слова. — Придешь домой — попей чаю и завернись в тот клевый волосатый плед. — Ага. Гудки прозвучали как сигнал. Честити уже была возле своего дома в одном из ничем не примечательных кварталов Актона. В окнах было темно, а над головой, пока Честити доставала ключи, устрашающе позвякивала «музыка ветра». Она жила одна — родители остались в родном Кенте, слишком далеко отсюда. Поэтому дом, словно заброшенный, встретил ее мраком и каким-то пронизывающим холодом. Она скинула мокрые ботинки, куртку, шарф, носки и, громко всхлипывая, босиком побежала на кухню. В стекла бил ветер, а Честити сидела на диване, завернувшись в клевый волосатый плед и обставившись фонариками со свечками внутри. Они создавали тот грустный уют, который так сейчас был необходим. Желтые блики от огоньков трепыхались на стенах и потолке, а за не зашторенными окнами синий вечер размывался дождем. Честити судорожно вздыхала в огромную кружку с чаем и чувствовала себя беспомощно. Она не собиралась никого ни у кого отбивать, она собиралась просто смотреть с тщательно скрываемой печалью, прячась в углу. Но, оставаясь наедине с самой собой, Честити могла позволить себе слабости и, безусловно, глупые, но такие давящие вопросы. Почему он не с ней? Почему? Блестящая студентка факультета прикладной математики сидит в одиночестве и ревет от неразделенной любви, вытирая красное лицо краем пледа. И нет тут, по большому счету, ничего удивительного, потому что это голова — для науки и чисел, а вот сердце — для чего-то совсем другого.

* * *

— Они как параллельные прямые, живущие в мире Евклида и бегающие пересекаться тайком в мир Лобачевского, — пробормотала Тина, когда они на следующий день сидели в университетской столовой. Тина пыталась испепелить взглядом Итана, возле которого вилась Нора, раскрасневшаяся после пробежки между корпусами. Он, казалось, выдавливал улыбку, слушая треп своей девушки. — Тонко, — пробубнила Честити, стараясь отвести взгляд от серьезного, красивого лица Итана, от его носа с маленькой горбинкой, от аккуратно уложенных русых волос. — А я тогда стремящаяся к графику асимптота, которая никогда не будет с ним вместе. Математике известна настоящая драма. Последовала мрачная ухмылка, и Тина с укором взглянула на Честити. — Ну ты посмотри на них! У них же нет ничего общего. И что этот гений, — едко выплюнула Тина, — только нашел в ней? — Если бы ты добросовестно учила физику, то знала бы, что противоположности притягиваются, а, гм, схожести отталкиваются. — Да физика — бред полный. — Полегче! — кто-то за соседним столиком оскорбился, услышав это. Честити вновь усмехнулась. Ей было по-настоящему паршиво. Сегодня в университет она шла как на каторгу. Такого никогда не было. В ее поведении ничто не изменилось, зато в душе абсолютно все перевернулось. Глупая симпатия перестала существовать. Теперь появилось что-то тяжелое, взрослое и пугающее. — Ну, не сказать, чтобы вы отталкивались, — убедительно заключила Тина, внимательно глядя на нее. Сегодня Честити выглядела как обычно. Это она со своими стенами хорошо умела. Но деревянные движения и слабый голос выдавали ее с потрохами. Вдруг рядом с их столиком оказался Итан. И, прокашлявшись, ровным голосом сказал: — Честити, тебе ведь тоже задали на сегодня двадцать первый номер? Она машинально кивнула, уткнувшись взглядом в тарелку. — Так вот, может, сверим? Он стоял за спиной Тины, которая красноречиво вытаращила глаза, одними губами произнесла: «Идиот», — и ретировалась. Честити поднялась с места и полезла в свою сумку, почти ничего не соображая, а Итан уселся за стол и стал что-то объяснять. Она стояла над ним, сжимая в пальцах пустой бланк ответа. Из всех слов Итана она расслышала только «Смотри». И Честити смотрела — только не на лист бумаги, где сейчас видела только непонятные символы. Она почему-то не могла отвести взгляд от шеи Итана, которая выглядывала из-за ворота кофты, когда он склонял голову к столу. Честити проследила за ростом волос, заметила маленькую родинку. Сильно захотелось прикоснуться к его коже. Честити тут же представила пораженный взгляд Итана и печально улыбнулась. — Прости, — она опустилась на стул, — я не сделала это задание. Не могу тебе помочь, к сожалению. Брови Итана поползли вверх, и по его лицу прошлась тень понимания. Просто так лучшая (после него) студентка не бросит домашнее задание. «Конечно, ты все понимаешь. Это же ты», — подумалось Честити, и она неловко потупила взгляд. — Что-то случилось? — тихо спросил Итан, и захотелось тут же ему все выложить, вывернуть сердце наизнанку и бросить к его ногам. — Ниче… — она осеклась: он все равно не поверит. — Не знаю. Да, так лучше. — Я могу как-то помочь? «Конечно, ты можешь. Это же ты». Честити подняла глаза, и Итан даже вздрогнул от того, что там увидел. Он не мог описать словами, что это было. Просто в груди закололо, словно ее взгляд действительно мог пронзать насквозь. — Нет, — стараясь вернуть севший голос к нормальному состоянию, призналась Честити и вылезла из-за стола, чтобы скрыться в толпе недовольно плетущихся на пары студентов.

* * *

Когда Итан понял, что успел переступить порог своего безумного дома, было уже поздно. К нему тут же подлетела мать, отчитывая за грязную обувь, потом подкатил дед, который начал «защищать» внука скорее для того, чтобы получить очередной повод поорать на дочь. Затем с лестницы полетел степлер — это отец со второго этажа кинул первое, что попалось под руку, чтобы его домочадцы заткнулись. Итан молчал, неспешно раздеваясь. Честно говоря, он мало что понимал из того, что говорили его родственники. Он в данный момент существовал в каком-то своем времени и пространстве, словно под куполом. Итан проследовал в свою комнату, и никто больше его не трогал. Завтра суббота — надо придумать, куда сбежать с утра пораньше, чтобы не встречать выходные с бесконечной руганью. Итан рухнул на кровать. Снизу доносились приглушенные крики, и он был ужасно рад, что их почти не слышно. Это состояние транса было спасением. На самом деле Итан проходил в нем всю вторую половину дня, с того момента, как Честити сбежала от него и оставила — снова — в самых расстроенных чувствах. Эта ее привычка убегать в самый важный момент убивала. Итан не мог думать ни о ком больше. Он весь день пытался избавиться от Норы, которая находила его везде, и довел до того, что она дико обиделась. Когда он начал симпатизировать Норе и осознавать это, с ним не происходило никаких невероятных метаморфоз. Разумеется, он часто о ней думал, но не ставил никогда в ущерб себе, своим принципам и целям. А сейчас он мало того, что не мог сообразить, что происходит, так и думал о том человеке, который не должен был быть в его мыслях вообще. Итан всегда уважал Честити и считался с ее мнением. Она была умной и независимой, а еще сдержанной и прямолинейной. Он очень ценил эти качества в себе, поэтому не мог не обращать внимания на свою однокурсницу. Но теперь он не вспомнил ни об одном из них. Перед его закрытыми глазами вспыхивали ее довольная улыбка в магазине и ужасно-прекрасный взгляд, который вызывал дрожь, в ушах слышался ее смех. Итан вызывал в памяти ее последние сказанные ему слова, и сердце сжималось. Не раздеваясь, он накрылся одеялом. Мокрые от снега, который валил на улице словно в декабре, волосы тут же намочили подушку, но Итан бездумно смотрел в огромное окно, считал снежинки пролетающие мимо и наслаждался образом Честити, который походил на галлюцинацию и преследовал его каждую секунду.

* * *

Честити проснулась слишком рано. Она лежала и глядела в темный пустой потолок. Потом наблюдала за рассветом, замерзая на холодном подоконнике. Чистое небо казалось каким-то акварельным. Розовые разводы перетекали в голубые, а те — в белые. До окон доставали сугробы. Вся земля была усыпана мокрым снегом, а на еще не до конца потерявших листья деревьях высились целые белые горы. Снег в октябре. Почему-то это казалось единственно правильным. Все утро она провела в постели, то сидя, то лежа. Ничего не могла делать, потому что все мысли, так или иначе, возвращались к одному. Рассматривать потолок и стены было мучительно, но заставить себя заняться чем-то — еще мучительнее. В горле постоянно клокотало, хотелось вырвать себе что-нибудь. Желательно сердце. Наконец, когда небо уже посерело, засыпая Лондон новой порцией снега, Честити приказала себе одеться и убрать постель. Страдать по Итану было жалко, бессмысленно и больно. Она прогулялась по квартире, зашторила все окна и зажгла все фонарики, которые смогла найти. Ей срочно надо было почувствовать хоть что-то кроме пустоты и тоски. А эти фонарики вызывали приятные воспоминания из детства — о Рождестве и сплоченной семье. От них веяло спокойствием и безмятежностью. Комната, погрузившаяся в полумрак, покрылась пятнами света от свечей. На стенах давал представление целый театр теней, создаваемый подсвечниками разных форм. Честити опустилась на собранный диван и прикрыла глаза. В тишине, заглушающей даже тиканье часов, отрывистый стук в дверь прозвучал как грохот упавшего пианино. Честити подскочила, но еще долго сидела на диване, медленно взвешивая в голове все варианты. Стоит ли открывать дверь? Кто там может быть? Но соображалось плохо, поэтому она почти невольно пошла по коридору, в конце которого стеклянные вставки входной двери испускали белое свечение. Вопрос о том, кто может стучать в ее богом забытый дом, успел прозвучать еще раз, прежде чем Честити открыла дверь. На пороге стоял Итан. На его лице читалась крайняя степень растерянности, в чуть вьющихся от влажности русых волосах прятались снежинки. Он сцепил между собой ладони, затянутые в черные перчатки, и своими серо-голубыми глазами смотрел прямо в карие, ничего не понимающие глаза Честити. Она все еще держалась за ручку двери, боясь провалиться в заново раскрывшуюся в сердце дыру. Она меньше всего ожидала увидеть его. Его. Между ними был порог — на Итана веяло теплом дома и свечей, а на Честити падали маленькие снежинки, и ветер холодил ноги. Они продолжали смотреть друг на друга, и каждый читал, как из книги, эмоции в глазах другого. Она видела решимость и смятение, надежду и отчаяние и понимала, что чувствует сейчас то же самое. Он видел ужас и радость, облегчение и печаль — все то, что было у него самого на душе. Он шагнул вперед и оказался на ее территории. Ветер подхватил «музыку ветра», подвешенную к козырьку крыльца. — У твоей, — Итан сглотнул, — совершенно другой звук. Честити ничего не понимала. — Что ты здесь делаешь? — спросила она. Сердце металось по всему телу, стуча то где-то в животе, то в висках, то в горле. Итан сделал еще шаг. Он никак не мог взять себя в руки. Ему хотелось грохнуться на колени прямо здесь и умолять ее больше не оставлять его наедине со всепоглощающими чувствами. Первые его мысли после сегодняшнего пробуждения опять были связаны с Честити, с ее взглядом и улыбкой. Он, одевшись, решительно примчался к ней, с первого курса запомнив ее адрес благодаря своей математической памяти. — Я… Я кое-что понял. Сегодня утром, в девять двадцать шесть, я понял, что не могу любить никого, кроме тебя. По дороге сюда он долго решал, что сказать, а сейчас слова слетели с губ раньше, чем он успел все как следует обдумать. Честити, до этого прятавшая взгляд в ковре под ногами, ошарашенно посмотрела на Итана, который глубоко дышал и ждал ее ответа. Он снова сделал шаг ей навстречу, стремясь сократить расстояние между ними, но этого не потребовалось. Она тоже шагнула к нему. И тогда отступать было некуда, да и не хотелось. Они одновременно потянулись друг к другу, и ответом для Итана стал поцелуй. Он сжимал плечи Честити, аккуратно дотрагиваясь губами до ее губ. Она же неожиданно потянула его за куртку, заставляя идти за ней, позволяя ветру задувать снег и листья в открытую дверь. Оказавшись в уюте фонариков, Итан улыбнулся сквозь поцелуй и прижал Честити к стене, откуда упало несколько фотографий в рамках. Он не торопился, и она не могла насытиться этим. У нее дрожали пальцы, когда он медленно целовал ее шею, плечо, ключицы, которые открывал вырез свитера. Затем Итан вернулся к ее лицу и принялся выводить сухими губами странные невидимые узоры на ее щеках и подбородке. — Прости меня, — вполголоса проговорил он, — я должен был понять раньше, что чувствую к тебе. Ты напоминаешь мне о том, что я человек, что я не хочу быть один. То, что я чувствую, когда только слышу твой голос, не похоже ни на что, что я испытывал раньше. — Что, даже на восторг от идеально решенного уравнения с параметрами не похоже? — усмехнулась Честити и приоткрыла глаза. — Даже близко не стояло, — хрипло рассмеялся Итан, прижимаясь лбом к ее лбу. Она переплела свои теплые пальцы с его, не менее теплыми. — Ты никогда не задумывался, как романтично звучит «От минус бесконечности, до плюс бесконечности»? — Да, математика — прямо наука любви, — Итан заправил за ухо Честити прядку волос, высвободившуюся из растрепанной косы. — А я, дура, чуть было не начала писать стихи, — улыбнулась она и крепко обняла его, смыкая руки на его спине как можно сильнее. — Извини, — зажмурившись, прошептал Итан в ее волосы. — Все прекрасно, мистер Грин. — Говори так почаще. Мне нравится. — Тогда поцелуйте меня, мистер Грин, — глубоким голосом попросила Честити. Он мгновенно склонился к ней, слегка касаясь кончиками пальцев ее подбородка. — Я, — выдохнул Итан, — сделаю все, если ты будешь так просить, потому что ты — все, что мне нужно. — А ты — все, что нужно мне.