Больше любви, господа

Quiet Little Voices - We Were Promised Jetpacks

Мне все время кажется, что я встречу тебя за углом. © к/ф «Господин Никто»

Как правило, момент, когда все катится к чертям, всегда очевиден. И, как правило, в этот момент ты просто позволяешь непоправимому случиться. Единственной вещью, что ты слышишь, становится стук подошв ботинок. Ты смотришь на них и чувствуешь, как за спиной рушится весь мир. Мишель уходила быстро. В ушах отдавалось гулкое эхо собственных шагов вперемешку с боем сердца, а перед глазами стояло это растерянное лицо. Она боялась споткнуться, оступиться, упасть, потому что ноги слабели. Она хотела, чтобы он ее остановил. И одновременно не хотела. Поэтому продолжала идти, пока не исчезла из поля его видимости, так и не показав, насколько побледнела. Он не пошел за ней, оставшись в офисе. Возможно, на том же месте, где она сказала ему, что увольняется. Она стояла на лестничной клетке, рука сама замерла на пути к кнопке вызова лифта. Мишель была на девяносто семь процентов уверена, что поступила правильно, потому что чисто по-человечески устала. Тогда почему же все мысли и чувства сейчас образовали смерч четвертого класса, сбивающий с ног и перекрывающий доступ к кислороду? Все ведь должно быть предельно просто. Но Робину всегда было крайне трудно отказать. С этими его дикими кудряшками и плутовской улыбкой. В осени было что-то такое, особенное. Никто не мог поспорить с тем, насколько красиво светятся и переливаются на солнце желтые листья. Никто не мог поспорить также с тем, насколько легко впасть в хандру. Вот и Мишель этим занималась, сидя в своей съемной комнате. Этот чулан два на три квадратных метра по ошибке называли комнатой, но на большее, особенно в штате Нью-Йорк, Мишель рассчитывать не приходилось, с ее-то бюджетом. Уже несколько месяцев прошло, с тех пор как она бросила университет, а безысходность и отсутствие денег никуда не делись. Да, сегодня была хорошая для осени погода: тепло, ясно, солнечно, — но Мишель собиралась до упора валяться на жесткой кровати и гнать из головы всякие мысли. Как назло еще и ноутбук сломался, пришлось нести его в ремонт на последние деньги. Положение было безрадостным. Она неотрывно смотрела в потолок, а потом поплотнее прижала ладони к лицу и закричала в них как можно громче. Когда она поступала на экономиста, то, как и многие до нее, хотела изменить мир и между делом еще и карьеру построить. Но не сложилось. Два с половиной года мучения и давления со всех возможных сторон — и игнорирование экзаменов было готово. На этой почве Мишель разругалась с родителями, а друзья из университета тут же испарились, оставшись всего лишь привязкой к совсем невеселой студенческой жизни. Она не думала, что эта новая ступень окажется такой непреодолимой. Было непонятно, что делать дальше: как ни поверни свою жизнь — бесперспективность. Возможные работодатели дали ей от ворот поворот и, конечно, обещали перезвонить. Но телефон молчал, а деньги за съем жилья все еще не появились. И сейчас, в холодной маленькой комнате, пусть и залитой солнечным светом, казалось даже, что, не брось Мишель вуз, все было бы намного проще, чем есть сейчас. Во входную дверь позвонили. Мишель сначала не пошевелилась, предпочитая погружаться все глубже и глубже в пучину ментальных страданий. Но потом позвонили снова, и она, отняв руки от лица, вспомнила, что сегодня она дома одна и открыть некому. Пришлось соскальзывать с кровати и ковылять в конец коридора, куда выходили все немногочисленные комнаты. Из открытых дверей на паркет падали вытянутые золотистые прямоугольники света. Встав в один из них и ощутив ступнями нагретое дерево, Мишель осторожно открыла дверь на цепочку. В щель она увидела молодого парня с очень кудрявыми каштановыми волосами. Под его распахнутой курткой красовалась черная футболка с лаконичным принтом в одну строку, представляющим собой непонятное чередование единицы и нуля. Мишель нахмурилась и быстро перевела взгляд на лицо незнакомца. — Вы к кому? — спросила она, пытаясь вспомнить, водила ли ее развязная соседка к себе этого человека или нет. — Добрый день. Я компьютерный мастер. Вы ведь Мишель Гастингс? Вы сдавали нам на ремонт МакБук Про темно-серого цвета с наклейкой в виде скрипичного ключа в четверг на Брукс-авеню, верно? — Да, — Мишель запнулась. — А что, возникли какие-то проблемы? — Я вам его принес, — обворожительно улыбнулся незнакомец и достал из специальной сумки ее ноутбук. — Все в порядке. Мишель неловко приняла через дверную щель самую дорогую свою вещь на сегодняшний момент. — Доставка бесплатно, — парень еще шире улыбнулся, запустив пальцы в кудряшки. — Ну и сервис у вас, — удивленно проговорила Мишель. Хоть что-то хорошее за сегодня. Наконец-то! — Спасибо большое. До свидания. Она хотела закрыть дверь, однако ей не позволили этого сделать, просунув мысок кроссовка в щель. Мишель непонимающе посмотрела вниз и почувствовала, как вспотели ладони, а горло сжала тревога. Цепочка натянулась, и Мишель прижала к себе ноутбук, крепко схватившись за дверную ручку второй рукой. — Что вы делаете? — с опаской протянула она. — Я бы хотел с вами поговорить, — ответил компьютерщик. — Вы же сказали, что все в порядке. — Да-да, с ноутбуком все нормально. Неполадки с аккумулятором. Я думаю, вам не очень интересны подробности. В любом случае я не об этом. Видите ли, я выяснил, что вы учились два с лишним года на экономиста, довольно успешно, надо сказать. А теперь ютитесь в тесной комнатке в квартире у какой-то подозрительной женщины по имени Дэбра и остро нуждаетесь в денежных средствах, потому что не смогли найти работу, хотя резюме отправили в шесть разных мест лишь за этот месяц. Собственно говоря, я хотел бы предложить вам работать со мной. Мишель оторопело заморгала. Ей совершенно все это не нравилось. По спине, казалось, скатился кусок льда, привезенный прямиком из Антарктиды. — Откуда вы это узнали? — Вообще, это довольно просто, — усмехнулся он. — Я заглянул в ваш ноутбук. Так, для интереса. И я был рад, что нашел такого ценного потенциального сотрудника. Совершенно случайно. — Но у меня стоит пароль, — Мишель нахмурилась. Незнакомец растянул губы в самодовольной ухмылке вместо ответа, и брови Мишель вмиг взлетели вверх. Он рылся в ее ноутбуке! Как он посмел?! Там же столько личной информации! И много он вычитал? Козлина. Выучат, сколько килобайт в одном мегабайте, и думают, что им все позволено! Мишель навалилась на дверь. — Немедленно убирайтесь! Или я вызову полицию. Да, неплохо бы и в суд подать! Парень примирительно поднял вверх руки и постарался придать выражению своего лица серьезный вид, но ногу от двери так и не убрал. — Выслушайте меня. Сердечно прошу прощения за то, что немного покопался в вашем ноутбуке. Клянусь, что фотографии я не смотрел. Так она ему и поверила. — Но вам ведь нужны деньги, так? Я могу сегодня же заплатить вам сто долларов лишь за то, что вы поедете со мной в одно место. На такси. Я не сбираюсь вас похищать. Я пацифист, — он вновь улыбнулся. — Если все сегодня получится, то я готов принять вас на работу в свою собственную фирму с офисом в Нью-Йорке. Он замолчал, глубоко дыша, и выжидающе посмотрел на Мишель через щель. Казалось, эта преграда его нисколько не смущала. Мишель же была в полнейшем шоке. К ней завалился какой-то придурок-хакер и стал предлагать странные аферы. Да еще и в ее МакБуке лазил! Она возмущенно засопела. — Вы думаете, что я вам поверю? Всего хорошего! — она с силой наступила парню на ногу и под его возмущенные восклицания захлопнула дверь, поворачивая все имеющиеся замки. — Но я же честно сознался в том, что делал с вашей техникой, — донеслось с другой стороны. — Это стоит хоть какого-то доверия! Хотите сто пятьдесят долларов? — У вас извращенное понятие о доверии, — ядовито бросила Мишель напоследок и пулей отлетела от двери. Ворвавшись в свою комнату, она заметалась по узкому проходу между фортепиано и кроватью. Ее ноутбук небрежно полетел в одеяло. И где таких людей делают?! Мишель подскочила к окну, откуда была видна улица, застроенная одинаковыми многоквартирными домами и засыпанная опавшими листьями. На ступеньках ее дома сидел этот неудавшийся работодатель. В паре метров от него, у обочины, стояло желтое такси, из выхлопной трубы которого вырывался дымок. На что надеется это компьютерщик? Видимо, на то, что его закидают яйцами за нарушение личного пространства! Мишель с силой оттолкнулась от подоконника и, не зная, куда деть свою злость, выбежала в коридор. Переводя дух, она смотрела на календарь на стене и висящую рядом с ним пробковую доску. Записки, чеки, номера телефонов, адрес диспетчерской, счета. Мишель со вздохом отвернулась. Ее маленькую комнатушку, казалось, засасывало в пучину ослепительного дневного света. В воздухе клубились подсвеченные пылинки. Легкий ветер из приоткрытой форточки трогал тюль, принося с собой пряный запах осенней улицы, откуда доносились отрывистые гудки машин, велосипедные звонки, шуршание шин. Что бы там Мишель ни думала, ей нравилась эта атмосфера, ей нравилась бурлящая звуками, запахами и цветами жизнь вокруг нее. И от мимолетного взгляда в окно становилось значительно легче дышать, пока голова снова не начинала думать и закапываться в депрессивных мыслях. Порой стоит остановиться на минуту и оглядеться по сторонам. Негодование улетучилось, беспринципный компьютерщик почти стерся из памяти. Почти. Он ведь что-то говорил о деньгах? Да, деньги — больная тема Мишель. Ее бюджет составлял примерно тридцать четыре доллара и четвертак. На таком далеко не уедешь. Да, уехать. Он говорил, что работа, которую он дает, в Нью-Йорке. Мишель всегда мечтала жить и работать там. Высокие небоскребы, бессонные улицы, Центральный парк, особенно красивый осенью, множество пестрых такси. Да, такси. Одно, возможно, все еще стояло возле ее дома. Мишель обернулась через плечо. Бумажки с пробковой доски не исчезли, а листов отрывного календаря больше не стало — дело двигалось к зиме, которая обещала принести с собой еще больше проблем, лишений и тоски. За окном пронзительно просигналила машина, и Мишель сорвалась с места. Кудрявый незнакомец уже садился в такси, когда она с растрепанными волосами выбежала на крыльцо, сжимая в руках рюкзак. — Я согласна, — оказавшись у дверей машины, сказала Мишель, сурово сдвинув брови, чтобы парень не подумал, будто ему есть, на что рассчитывать. Но он все равно расплылся в такой улыбке, что у Мишель, наверно, щеки бы свело, если бы она так разулыбалась. — Садитесь, — непринужденно отозвался он. Она торопливо забралась в салон, не сводя взгляда с незнакомца. Тот назвал таксисту адрес, и машина плавно тронулась, оставляя позади засыпанное листвой крыльцо пристанища Мишель. — Что от меня требуется? — она обхватила рюкзак, устроив его на коленях. Как только незнакомец посмотрел ей в лицо, Мишель отвела взгляд в окно. — В принципе вы будете, скорее всего, выполнять функции секретаря-бухгалтера, может быть, штатного экономиста. — То есть вы еще сами не определились? — она позволила себе съязвить. И на что она только подписалась? — Вам нужны деньги или нет? — тон компьютерщика на миг стал не терпящим возражений. — Так вот, я вам их гарантирую. Мишель кивнула. Да, нужны. Сто пятьдесят долларов сейчас, а стабильная зарплата потом — вообще замечательно. — А сейчас мне надо от вас вот что, — он продолжил. — Видите ли, я хочу арендовать офис под свою собственную фирму ремонта электроники. А арендодатель — странный мужик, который готов сдать помещение только солидной фирме. Ну, я и решил, что со мной должны поехать мои сотрудники. Так ведь респектабельнее. Все равно их придется нанимать, так почему не сейчас, да? Мишель слушала, и ей казалось, что этот человек до неприличного беспечен и легок на подъем. — А вы разве не работаете в той прекрасной мастерской? — спросила она неохотно. Он цокнул языком. — Я хочу работать на себя. Ей было впору присвистнуть. Какой деловой. Она скосила в его сторону взгляд. Неформальная одежда и даже непослушные кудрявые волосы почему-то не выглядели небрежно или неряшливо. В нем чувствовалась какая-то уверенность, несмотря на это легкомыслие. Самое поразительное, что Мишель смогла представить его в качестве бизнесмена. — Ясно, — заключила она после некоторого молчания. — А я-то почему? — Ну, — в голосе парня послышались уже знакомые самодовольные нотки, — я оценил ваши знания. Оценки, доклады, курсовые, конференции и всякое такое. Хорошо, что вы все это храните на компьютере. Он тихо засмеялся, словно специально вынуждая Мишель разозлиться и припомнить ему его выходку. Пришлось немного себя осадить: ругаться не было смысла, она уже села в это такси. — Ясно, — все равно немного раздраженно проговорила Мишель и окончательно отвернулась к окну. Если и было еще что-то, что хотел сказать компьютерщик, он оставил это при себе. За окном все реже попадались дома, все чаще встречались пустыри и скученные деревья. Такси ехало по шоссе мягко, играла какая-то легкая инди-музыка с мистическим вокалом солиста. Хотелось расслабиться, откинуться на спинку сидения и мечтать о чем-то далеком, быть может, несбыточном. Рыжие, красные, желтые кроны на фоне светло-голубого, одновременно холодного и теплого, неба сливались как в калейдоскопе и при большом желании, наверное, могли перенести в какой-то особый мир, обязательно пахнущий горами и прелыми листьями. Все в этой машине было внезапно убаюкивающим. Пейзаж, переливающийся за стеклом, хороший музыкальный вкус водителя, мягкие сидения и ветерок, пробивающийся сквозь щель приоткрытого окна. Солнце заливалось в салон, грело руки. Из динамиков раздался незатейливый фортепианный проигрыш, напоминающий перезвон капель грибного дождя. И почему все всегда не может быть так хорошо и приятно? Мишель показалось, что она все-таки задремала, потому что слишком быстро оказалась в шумном и прекрасном Нью-Йорке. Небоскребы отражали небо и солнце, убегая ввысь. В уличных кафе люди неторопливо поглощали смузи, сидя за деревянными столиками — и Мишель слишком уж завороженно смотрела в окно. Когда такси остановилось, ее новый знакомый, открыв дверь со своей стороны, с прежней усмешкой заговорил. — Добро пожаловать в Нью-Йорк. С меня сто пятьдесят долларов. Мишель пришлось заново привыкать к собственным ногам — в машине ее разморило окончательно, но звуки, запахи, бесконечное мельтешение транспорта и людей бодрили не хуже кофе. — С вас — это с кого? — она проехала несколько километров с этим человеком, своим работодателем, и до сих пор не знала его имени. Подход серийного убийцы. Мишель даже улыбнулась краем губ таким мыслям, вспомнив, кто кого пугал и кто кого увез. — С Робина Хилла, — ответил он, запрокинув голову, чтобы разглядеть верхушку очередного небоскреба, который по меркам Нью-Йорка мог считаться довольно маленьким и староватым. Отсюда, снизу, уже было видно большое окно на верхнем этаже. — Нам туда, Мишель Гастингс. Мишель смогла нажать на кнопку вызова лифта только со второй попытки, потому что пальцы дрожали. Что такого произошло? Что вызвало у нее такую бурную реакцию? Она просто сказала правду, которую уже давно надо было сказать. Она больше не могла так работать. Или жить. Уже год прошел, как она села в такси с Робином, и это был первый раз, когда она не смогла закрыть глаза на его выходки. Начальник хренов. Да, это копилось долго, и сегодня, пожалуй, случился разрыв плотины. Робин с самого начала был неприлично беспечным и бесшабашным. Добивался своего любыми способами, попутно влезая в проблемы по самые уши. Вечно отмахивался и крыл все неприятности широкой ухмылкой и хитрым взглядом карих глаз. Долго это продолжаться не могло. Мишель невольно кинула взгляд на дверь их офиса, и ей показалось, что ручка поворачивается. Испытывая непередаваемо странную смесь чувств, Мишель заколотила по кнопке лифта. Но никто так и не появился даже спустя минуту. А лифт ехать не хотел. Как иронично. От этого дряхлого ящика они многого натерпелись в свое время. И вот он снова выкидывал номера в самый неподходящий момент. — Быстрее, — Робин подталкивал Мишель в спину. — Эти клиенты очень важные. — Чем же? — скривилась Мишель, запрыгивая в открывшийся на первом этаже их офисного здания лифт. — А когда тебе еще привезут ноутбук с охраной? — Робин ткнул в нужную кнопку, и двери со скрипом закрылись. Мишель приподняла бровь и, скрестив руки на груди, повернулась к нему. — С кристаллами Сваровски, что ли? — Все может быть, — коротко усмехнулся Робин и зачем-то пригладил свои невероятно кудрявые волосы. — Ты же знаешь больную фантазию современных людей, особенно женщин. Мозг Мишель что-то укололо, и она заулыбалась, подражая манере Робина. — Так клиент — женщина? И почему же она, интересно, выбрала нашу фирму? Мы ведь нищеброды с самым маленьким штатом сотрудников в мире. Зачем такой даме такой сервис? Робин осуждающе посмотрел на нее. Он не любил, когда его горячо любимый офис пытались принизить, даже если это было заслуженно. Дело всей жизни, как-никак. Мишель это забавляло и, если честно, в какой-то мере восхищало. Наверно, поэтому она каждый день ездила на работу почти с удовольствием. — Мы с ней приятели, — пожав плечами, пояснил Робин, потом провел ладонью по лбу и пожевал губами. Явно волновался. А Мишель неожиданно для себя перестала улыбаться. Богатая дама-приятельница, встреча с которой вызывает такой мандраж? Мишель развернулась к дверям, чтобы выйти первой и увидеть это чудо природы. Робин никогда не боялся женщин, но подобную реакцию она у него еще не наблюдала. — Надеюсь, тебя так возможный доход возбуждает, — не оборачиваясь, фыркнула она. Получилось как-то грубо. Вдруг свет в лифте, мигнув, погас, и кабину тряхнуло. Сердце Мишель ухнуло в пятки, и она привалилась к стене, слыша, как ругается в темноте Робин, видимо, приземлившийся на пол. Через секунду все замерло — они остановились, повисли в шахте. Мишель облизнула мгновенно пересохшие губы и завертела головой, ощущая первые признаки клаустрофобии. Вокруг ничего не было видно. — Черт! — Робин наверняка предпочел бы сейчас слово покрепче. Он додумался включить телефон и разогнать мрак. В кабине сразу стало легче дышать. Показался пол, стены, панель с клавишами. — Жаль, что ты не умеешь чинить лифты, — нервно ухмыльнулась Мишель, когда Робин стал изучать кнопки. Страхи притупились, когда она увидела его, невозмутимого, уверенного в себе, занятого делом. — Вот если бы он был с кристаллами Сваровски, ты бы тут же научился. — Что еще, — он с трудом продавил залипшую кнопку вызова диспетчера, — за намеки, коллега? Э, здравствуйте! — закричал он в микрофон. Из динамика в ответ доносились трещащие и пищащие звуки, в которых Мишель совсем не могла распознать человеческую речь. — Ну что? — с надеждой спросила она, когда Робин, вздохнув, выпрямился и обернулся к ней. — Я ни слова не поняла. — В течение сорока пяти минут, — развел он руками. Мишель выдохнула и застучала пальцами по стенкам лифта. Интересно, какова вероятность, что она сейчас выстукивает какие-нибудь слова на азбуке Морзе? Ей всегда хотелось узнать, как будет «Я люблю тебя». Ведь она знала эту фразу на десяти языках, включая язык жестов. И считала это отнюдь не бесполезным знанием. — Не волнуйся, — сказал Робин. — Мы не упадем, если не вздумаем станцевать тут канкан, разумеется. — Утешает, — кивнула Мишель. В голубом свете телефона лицо Робина выглядело каким-то понурым, отчетливо виднелись синяки под глазами, а губы стали рельефными, как у статуи. Темные кудряшки почти сливались с окутывающей лифт темнотой. Робин резко зарылся в них пальцами. — А ты-то сам в порядке? Он вопросительно посмотрел на нее. — Переживаешь из-за клиентки? — севшим голосом продолжила Мишель. — Не стоит. — Она не будет ждать, когда мы вылезем из этого вонючего лифта, — разочарованно высказал Робин. — А такой вариант хороший был! — Для чего? В его глазах сверкнуло веселье. — Да ла-а-адно. Не волнуйся, коллега, я от тебя никуда не денусь. Мишель почувствовала, как покраснели уши. С чего он взял, что ей есть дело до того, с кем он крутит интрижки? Пусть только делает это не в ее присутствии. — Мне нужны были только ее деньги за наши услуги. И все. Я же не альфонс какой-нибудь, — он уперся затылком в стенку лифта. Ага. Может быть. А что ж тогда так переживал? Спросить подобное Мишель не могла — все-таки сердечные дела ее босса — не ее дела. Она довольно громко вздохнула и вдруг поймала на себе его внимательный взгляд. — Эй, точно все нормально? У тебя случайно нет клаустрофобии? — он приблизился к ней. Похоже, Робин упорно считал, что Мишель боится. — Все хорошо, ты же здесь не одна. Ну-ка, посмотри на меня, — он взял ее за плечи, вынуждая заглянуть в глаза. Она съежилась, язык прилип к небу. Кажется, на ее лице отразилось какое-то потрясение, и Робин забеспокоился. — Мы никуда не рухнем, — заверил он, отошел и подпрыгнул. Лифт едва заметно качнулся, когда Робин приземлился, и этого хватило, чтобы Мишель, выставляя руки в стороны, вскрикнула. И тут же оказалась в объятьях Робина. — Тихо-тихо. Все хорошо. Мы все еще в той же самой точке. — Идиот, — промычала Мишель ему в куртку, обхватывая его руками, несмотря на то, что по-прежнему была твердо убеждена в ненужности успокаивающих объятий. — Ты бы еще свой канкан тут станцевал. — А я могу, — рассмеялся Робин, баюкая ее, — если тебя это окончательно уверит в том, что мы не упадем, а выйдем отсюда и окажемся в нашем любимом захламленном офисе, выпьем чаю, понаблюдаем за людьми из нашего шикарного окна и займемся своими прямыми обязанностями. Я буду командовать, а ты — работать. Мишель хмыкнула, раскачиваясь из стороны в сторону вместе с ним. Ей определенно нравилось, что в этом плане на ближайшее будущее отсутствовало слово «клиентка». Бежать по ступенькам вниз оказалось очень тяжело. Ноги не сгибались. Но с каждым шагом Мишель понимала, что задерживаться здесь больше не собирается. И хорошо, что лифт не доехал до нее, а то застряла бы в нем и разрыдалась бы наверняка. Все-таки так круто поменять свою жизнь никто безболезненно не смог бы. Можно было в точности восстановить все события последних минут и четко разделить их на «до» и «после». Но ничего, Мишель переживет. Найдет другую работу, теперь опыт есть, с ним будет проще. А как там Робин справится, ей неинтересно. Наймет кого-нибудь другого. К примеру, та особа, которая так старательно вчера окучивала его на парковке, — отличная кандидатура. А может, его богатые приятельницы ему помогут. У него же везде есть связи. А Мишель предпочла бы никогда не связываться с ним. Она слетела с лестницы, чуть не упав на последней ступеньке, и возле лифта на первом этаже в кого-то врезалась. — Мишель? — послышался знакомый мягкий голос. — Что случилось? Ты что, плачешь? Перед ней стоял Чарли, третий член их команды, и смотрел на нее непонимающими голубыми глазами. На лоб ему спадала прядь светлых волос, добавляя его виду еще большей наивности и очарования. Чарли стал для них с Робином младшим братом, который воплощал собой спокойствие и правильность. Работал он у них сравнительно недавно, с ее, Мишель, легкой руки. И сейчас незапланированная встреча с ним вызвала волну вины и горечи. Шла вторая неделя, как в их фирме не появлялся ни один клиент. Мишель и Робин не знали, куда себя деть от скуки и гнетущего чувства безвыходности. Дошло даже до того, что Мишель начала обзванивать старых клиентов и узнавать, хорошо ли работает их техника. Все текущие дела были выполнены и перевыполнены, заняться было откровенно нечем. Ко всему прочему, надвигалось время оплаты аренды. По офису вместе с пылью летала мрачная атмосфера. Робин безвольно развалился в своем кресле у стола, стоящего прямо возле окна. Это было самое роскошное место в их офисе — огромное, с цветными вставками, окно от пола до потолка. За ним было видно небо и соседние небоскребы. Весь этот пейзаж, благодаря цветным стеклам, периодически окрашивался то в красный, то в синий, то в желтый. Но смотреть на него надоело еще на прошлой неделе. А сейчас от его однообразности можно было выть волком. На улице шел моросящий, раздражающий дождь и стирал очертания города. От такой погоды хотелось бесконечно морщиться и ежиться даже в помещении. Мишель сидела за своим столом, сложив перед собой руки и уронив на них голову. Она бездумно катала туда-сюда карандаш и старалась не обращать внимания на жжение в глазах от усталости. Думать над решением проблемы не хотелось — мысли ворочались при смерти. Даже от игры на фортепиано воротило. Наступало то самое противнейшее состояние апатии. Нарушая тишину, Робин застонал и крутанулся в кресле. — Реклама не работает, — констатировал он, протирая пальцами виски. — Значит, нам нужен… человек. Ну, рекламщик-профессионал. — Гениально, — вздохнула Мишель. — И где мы его возьмем? Объявления на столбах, как видишь, не работают. — Не имею понятия, — Робин поджал губы. В сложившейся ситуации даже он растерял свою энергетику хитрого засранца. — А в твоей многолетней практике по взлому клиентских компьютеров случайно не было подходящего варианта? Робин уже начал отрицательно качать головой, но замер в процессе. Поднялся с кресла и принялся разгребать бумаги на столе, перемешанные с инструментами. — Не было, не было, — приговаривал Робин, — но зато было кое-что покруче. — Он победоносно поднял вверх маленький клочок бумажки. — Адрес прекрасного вуза, где я когда-то чинил компьютеры в преподавательской. Там есть чудная кафедра рекламы. Думаю, нам получится отхватить какого-нибудь молодого студентика. — Вербовка? Серьезно? — Мишель скептически изогнула брови. — Тебя никто не подпустит к студентам. Да и им не нужны сомнительные предложения от странноватого чувака, который не намного старше их. — Верно-верно, — к Робину вернулся его обычный настрой: он просто источал фирменную ленивую уверенность, довольно улыбался и расслабленной походкой расхаживал по офису. Даже Мишель немного оживилась, почувствовав его воодушевление. Впрочем, он всегда оказывал на нее необъяснимое влияние. — Поэтому этим займешься ты. Очаруй какого-нибудь паренька — и будет у нас расширение штата. И с зарплатой для студента сильно париться не надо. Кругом одни плюсы. — Ты что, издеваешься? — Абсолютно нет. — Я таким не занимаюсь, знаешь ли. — Я тебя что, на преступление подбиваю? Брось. Это важно. Это как с депрессией — без помощи профессионала не справиться. Мы же не хотим лишиться работы и этого офиса? Надо принимать меры. Но без тебя мне никак. И Мишель поехала в этот чертов вуз. Лужи забрызгали ее колготки, и раздражение только подкрепило решимость выйти отсюда с новым коллегой. Она миновала охрану без проблем, возможно, потому, что была такой же побитой, мокрой и злой, как подавляющее большинство студентов. Она прошлась несколько раз по коридору на нужной кафедре, сосредотачиваясь на своей миссии. Четверо опрошенных ею парней, которые по внешности и манерам более или менее напоминали Мишель рекламщиков в ее представлении, чуть не подняли ее на смех с подобными предложениями. Индюки малолетние. Как будто за ними работодатели в очередь выстраиваются каждый день! Еще двое проигнорировали ее, и вскоре все праздно болтающиеся здесь ребята стали расходиться на занятия. Мишель обреченно упала на стул. Коридор стремительно пустел, кабинеты засасывали студентов, хлопая дверьми. И стоило ради всего этого высовывать нос на мерзкую улицу? — Черт! — возглас Мишель прозвучал в пустом пространстве оглушительно даже для нее. — Потерялась? — спросил чей-то слегка отстраненный, обволакивающий голос. Чистый баритон. Огонь для ушей музыканта. Даже у Робина был не такой звучный тембр. Его обладатель стоял рядом с Мишель с папками и тетрадями в руках. Выглядел он обыкновенно: короткие светлые волосы, рубашка, торчащая из-под джемпера, свободные джинсы. Лицо довольно простое, а глаза голубые, доверчивые, как у котенка. Для такого голоса слишком контрастная внешность. — Э-э, — Мишель растерялась. — Я могу проводить, если что, — склонив голову к плечу, предложил незнакомец. — Спасибо, — медленно произнесла она, прикидывая, что в коридоре уже никого нет и в ближайшие полтора часа не предвидится, а ее заманчивое предложение отвергли уже шесть студентов. — А вы здесь учитесь? Парень кивнул. — А на кого? — На рекламщика. Какая удача. Мишель встала и по-деловому оправила юбку. Потом протянула руку, стараясь выглядеть серьезно и внушительно. — Меня зовут Мишель Гастингс. Я представитель компании по ремонту электронной техники, — она в голове уже сотню раз прорепетировала свое выступление (с подачей визитки и всяким таким) и четко следовала плану. — Мы недавно открылись, но уже активно развиваемся. У нас много клиентов, но мало сотрудников. Не хотите поработать у нас по специальности? График свободный. Нам нужен профессионал для раскрутки. Закончив, она крепко задумалась, достаточно ли убедительно прозвучал ее монолог для этого человека. А главное — для нее самой. Ведь паренек, стоящий, ссутулившись, перед ней и вертящий в пальцах визитку, весьма отдаленно напоминал человека, который может что-то кому-то прорекламировать. — Вы подумайте. Адрес здесь указан. Телефон тоже. Звоните, приезжайте. Мы вас будем ждать. Пожалуйста, сообщите о своем решении как угодно, мистер… — Чарли, — он хлопнул длинными ресницами. А Мишель невольно улыбнулась. Зеленый еще. — До встречи, мистер Чарли. Вечером следующего дня в разгар взрывающего мозг безделья Чарли появился. Он скромно мялся у входа, сжимая обеими руками зонтик, а Мишель и Робин стояли напротив него спиной к окну и выглядели очень сурово в такой обстановке. Да и замученные серые лица ситуацию не улучшали. — Это он? — замогильно вздохнул Робин. — Да, — в тон ему ответила Мишель. — Привет, Чарли. — Что ж, — Робин хлопнул в ладони, — давайте начнем, Чарли. После собеседования, высидеть которое Мишель стоило еще больших усилий, чем обычные унылые будни в офисе, Робин отвел ее в сторонку, оставив Чарли неловко сидеть на стуле. — Он нам не подходит, — вынес вердикт он свистящим шепотом. — Ты посмотри на него. Бьюсь об заклад, он знает, что такое реклама только в теории. Мишель почему-то возмутило такое заявление. Чарли вызывал в ней исключительно теплые чувства, да и, по большому счету, он был их единственной надеждой. — Не ты ли мне пел, что надо принимать меры и спасать фирму? Если тебе что-то не нравится, ты можешь пойти и сделать все сам, в конце концов! Найти того, кто устроит твою высокопоставленную персону. Но вот оно, решение всех твоих проблем, уже сидит перед тобой. Дай ему шанс! Робин посмотрел ей в лицо, слегка надув губы. Это значило, что он совершенно не согласен с ее мнением и не знает, как бы помягче сказать, что она откровенно не права. Мишель, уловив это, не позволила ему раскрыть рот: — Хватит вести себя как зажравшийся супербосс. Все мы когда-то с чего-то начинали, всем нам давали шанс. И знаешь, что самое интересное? Это он дает нам шанс, а не мы ему. Он нужен нам больше, чем мы ему. Понимаешь? Так что засунь свои двойные стандарты подальше и перестань строить из себя вот это вот все. Мы должны его взять, — Мишель чуть ли не в нос читала ему морали. Такая дистанция подействовала: Робин отвел взгляд, отошел и озадачился. Потом, коротко глянув на Мишель, вернулся к Чарли и облокотился на спинку любимого кресла. — Считайте, что вы на испытательном сроке. Мишель готова была пробить лоб ладонью, но удержалась, а то уронила бы репутацию Робина в глазах Чарли еще ниже. Нашлась важная шишка, смотрите-ка. Чарли, однако, очень обрадовался такому решению и пообещал, что не разочарует. Как только он покинул офис, Робин едко произнес: — Стоит ли говорить, что это под твою ответственность? Ухмылка Мишель, пожалуй, была еще шире, чем у Робина в его лучшие дни. — В противном случае уволишь меня, босс? — Я подумаю. — Ох, какая концентрированная респектабельность. Корона не жмет? После первых рабочих дней Чарли проблема была устранена. Своим спокойствием, терпением и рассудительностью он мог убедить всех и каждого в том, что фирма Робина самая солидная и надежная, какую только можно вообразить. Чарли не нужно было танцевать с бубном, громко разглагольствовать или ходить с приклеенной улыбкой: он и без этого знал, что делать. И делал это лучше, чем кто-либо мог ожидать. Теперь в офисе все время что-то происходило, у каждого была работа, которую, прежде всего, хотелось выполнить. Мишель была довольна, многозначительно поглядывая на Робина, который долго не соглашался с тем, что Чарли — «настоящий мастер, да еще и с голубыми глазами — клиентки штабелями будут ложиться». Первую зарплату Чарли отмечал в офисе в компании начальника и коллеги. Хоть и вел он себя очень сдержанно, было видно, что он тоже рад, что обстоятельства сложились именно так. Он рассказал, что ему нужны деньги и практика. К тому же занять одинокие вечера после пар очень хотелось полезным делом. Чарли был настоящим трудоголиком. Клад для работодателя. С Мишель у него довольно быстро сложились приятельские отношения. Такие, что за советами по работе они шли в первую очередь друг к другу. К Робину Чарли относился настороженно и предельно уважительно. Робин, в свою очередь, был насмешлив и временами подозрительно щурился в сторону нового сотрудника. Но вечером в пятницу, когда они втроем пили вино из пластиковых стаканчиков, закусывая нарезанными апельсинами и яблоками, в офисе царила по-настоящему дружественная атмосфера. В темном окне, среди огней небоскребов, фонарей и вывесок, отражались их улыбающиеся лица. — А девушка-то у такого уникума есть? — вальяжно присев на край стола, спросил Робин и отпил из стаканчика. Чарли неопределенно улыбнулся и поболтал вино в своем стакане. — Ну, я не знаю, как идентифицировать наши отношения. Вроде гуляем, но вроде просто друзья. — О, «просто друзья» не бывает, — протянул Робин с видом знатока и пятерней зачесал назад свои волосы, — особенно между парнем и девушкой. Вот ты что думаешь по этому поводу, Мишель? Нам нужна женская точка зрения. Робин смеющимися карими глазами посмотрел на нее. Рукава его кофты были по локоть засучены — его любимый образ. И Мишель не имела ничего против, потому что она любила смотреть на эти руки, на то, как они работают, крутят отвертку, перебирают провода, стучат по клавишам клавиатуры. Она снова взглянула на его лицо, расслабленное и, как всегда, немного самодовольное, и не смогла сдержать улыбки. — Бывает, Робин, — ответила она. Он окинул ее непонятным взглядом и возвратился к разговору с Чарли. — Не верь этой женщине, она пьяна. Мы сделаем ту девушку твоей. Знаешь что, коллега, — Робин ткнул в него пальцем, — еще один платежеспособный клиент — и с меня очень нужная в отношениях вещь. Чарли улыбнулся, пожал плечами несколько смущенно, и Мишель тихо рассмеялась. В свете трех их настольных ламп все вокруг преобразилось и казалось таким уютным. Как будто дом, куда возвращаешься после тяжелого дня. За эти недели, что они проработали втроем, в голове Мишель прочно закрепилась мысль, что она не хочет, чтобы это заканчивалось. Она не хочет, чтобы когда-нибудь все это изменилось и перестало быть. Из-за подступающих слез, сдавивших горло, Мишель не смогла выдавить и пары слов. Она стоически сдерживалась, но Чарли с этим его взглядом в самую душу спутывал все карты. Он был ходячим воспоминанием о том времени, когда все было просто и ясно. Поэтому она не могла смотреть на него. Чарли всем своим видом выражал желание утешить и помочь, даже не зная причины, но Мишель обошла его и как можно скорее выскочила на улицу. Он попытался остановить ее, окликнуть, но дверь за ней вовремя закрылась. Порывистый ветер обжег раскаленными иглами мокрые щеки, защипал глаза. Мишель ошеломленно прикоснулась к лицу и ощутила под пальцами влагу. Она неуклюже вытерлась шарфом и поспешила убраться подальше от офиса. Она пронеслась мимо парковки, почти зажмурившись. Потому что там стояла его машина. Черный кадиллак 70-х годов в отличном состоянии. Достался в наследство от дедушки, но Робин не умел водить и никому не позволял делать этого. Однако была у них особая традиция, связанная с этой машиной. Ключи от нее кочевали из рук в руки, когда кому-то было неимоверно грустно и хотелось побыть в одиночестве, поорать или поплакать. В салоне можно было сидеть, лежать, слушать музыку, даже пить и курить, но только не нажимать на педали и не пачкать сидения. Такой способ выплескивания эмоций пользовался популярностью. Мишель часто сидела в кадиллаке, собираясь с мыслями. Он обладал особой энергетикой психолога, и никто из работников их фирмы не мог представить жизнь без него. Не могла и Мишель, поэтому пройти мимо и не залезть внутрь стоило больших усилий. По асфальту сначала медленно, затем все быстрее стали расползаться темные кляксы. Начинался дождь. Холодный и колкий. Да, это снова была осень. Та самая осень, которая в Нью-Йорке всегда должна быть чуть красивее, чем в других городах, но не теперь. Год назад здесь все сверкало золотыми красками. Люди стремились к собственным вершинам и заражали энтузиазмом. Это был город надежд, возможностей, небоскребов и втиснутых между ними уютных кафе с самым вкусным кофе на планете. Сейчас же краски смыло ливнем. Люди поникли и забыли, зачем они здесь, спрятавшись за воротниками пальто. Надежды и возможности мертвыми птицами разбились о мокрый асфальт. Слух не улавливал знакомые звуки, взгляд ни за что не цеплялся. Мишель стремительно, чуть ли не бегом, проходила здание своего офиса. Бывшего. Где-то над ней все еще было то самое окно. Где-то над ней все еще был он. Мишель тряхнула головой и до боли прикусила губу. Хватит думать о нем. Он и все, что с ним связано, теперь в прошлом. А оглядываться назад, как учили древние греки, непозволительно. Там не осталось ничего живого. Мишель свернула за угол, и подсознание все равно ухватилось за воспоминания, связанные с этим дурацким углом их офиса. Почти каждое утро по пути на работу она встречала его здесь. Со временем это дошло до такого уровня, что она ждала этого события с трепетом и замиранием сердца, несла с собой два кофе и не сгоняла с лица улыбку. И Робин, довольный и бодрый, с маковыми булочками в бумажном пакете, всегда был там, когда она ожидала его там увидеть. Они вместе заходили в офис, он придерживал ей дверь, интересовался ее делами, и утро безоговорочно было спасено этой «случайной» встречей на углу. Сейчас там было пусто, само собой. Только кучка мусора и листьев. Мишель вихрем промчалась мимо этого места. И почему в голову лезли только эти моменты?! Робин же столько раз врал, подводил, сваливал на нее свои проблемы. Он всегда считал себя умнее других, и, даже когда был настроен серьезно, его не покидало почти ненормальное легкомыслие. Он порой принимал очень странные решения, редко признавал вину и еще реже вспоминал, что такое тактичность. Его инфантильность переходила границы. Он не заслужил хороших воспоминаний о себе, теплого отношения и… слез. Мишель грубо вытерла щеки. Да, не заслужил.

***

Робин затерялся среди длинных серых теней, расползшихся по офису, сам он тоже походил на тень. Его поглощали, накрывали с головой недоумение и обида, а еще боль — как будто из груди вырвали что-то важное и не сказали что. И теперь все болит, ноет, кровоточит, а ты даже не знаешь, что лечить. Мишель твердой походкой вышла из его жизни, даже не хлопнув дверью. Вообще, ее обвинения звучали так устало, что Робин многое бы отдал, чтобы она накричала на него как следует или ударила. Он понимал, что виноват сам. Да, он снова влез в историю по своей глупости и самонадеянности, и ему было бесконечно стыдно за это. Но он оказался не в силах что-либо исправить. Робин стоял на месте, держа в руках конверт с так и не отданной премией. Как же так вышло? Почему он родился таким придурком, который даже не смог удержать близкого человека рядом? Он швырнул конверт в стену, и по полу с шелестом рассыпались купюры. Робин перестал понимать, в какой плоскости находится. В голове образовался вакуум, распирающий черепную коробку, ноги словно отделились от тела. Перед глазами все расплывалось, когда он окинул взглядом покрытое серой дымкой из-за туч за окном помещение офиса, которое за две минуты отсутствия Мишель превратилось в необитаемое, заброшенное и ледяное место. Вот ее рабочий стол, где Робин с нескрываемым удовольствием лицезрел ее каждый день, привыкая думать, что так будет всегда. Она даже не собрала вещи. И это вовсе не означало, что она еще вернется. Это означало лишь то, что она хотела поскорее уйти отсюда, насовсем. Почти по центру стола стояла изящная серебристая фоторамка. Обычные люди наверняка бы вставили туда фотографию любимого человека, родных или милого песика, но Мишель, конечно же, была необычной. Она хранила в качестве талисмана фотографию актрисы Мишель Уильямс с ее автографом. Да, Мишель не чуралась слова «кумир» и не скрывала восхищения тезкой и ее фильмами. В первый рабочий день, еще настороженная и молчаливая, Мишель расставляла на новом столе свои вещи. Робин не обращал на это внимания, пока она с особой бережностью не водрузила на столешницу ту самую фотографию. Он тут же снисходительно улыбнулся. Мишель, заметив его реакцию, задрала подбородок и подчеркнула, что очень гордится тем, что у нее с этой актрисой одинаковые имена. Тогда Робина это очень позабавило, и он начал шутить про Мишель Уайлд, коротенький медицинский халат, чулки и сайты для взрослых. Наблюдал, как она недоумевает, потом осознает и жутко злится, и думал, что на самом деле она похожа на Мишель Морган, легенду французского кино, и ей самое место на набережной Сены в элегантном пальто со своим собственным Жаном Габеном. Но Робин никогда бы в этом не признался. Любовь к… французскому кинематографу нынче несолидна. Робин положил фотографию лицевой стороной вниз, чтобы на него не смотрела не его Мишель и не напоминала, что его-то как раз сейчас не с ним и больше никогда с ним не будет. Мишель. Мишель. Мишель. Мишель и Робин. Она периодически с улыбкой звала его Робином Гудом, совсем не желая мстить за плоские шутки над ее именем, и ему почему-то до громкого стука сердца было приятно слышать это. Рядом с Мишель Робин чувствовал в себе благородство, о существовании которого даже и не подозревал. Смешно и глупо. Никакой он не Робин Гуд, а Жаном Габеном ему и подавно никогда не стать. Он рывком развернулся и со злостью толкнул в сторону то, что первое попалось под руку. Тяжелая деревянная вешалка для одежды отлетела вперед и упала прямо на окно, разбив одно из разноцветных стекл вдребезги. Осколки со звоном посыпались на пол и карниз. В открывшуюся дыру тотчас проникли тонкие лезвия сентябрьского дождя. Робин смотрел на то, что осталось от символа их совместной работы, и чувствовал, как холодеют пальцы и холод от них пробирается выше, к груди, и сжимает ребра. Скула нещадно болела, и лед не помогал. Робин разминал челюсть и осторожно трогал ушибленное место, все еще злясь. Да уж, ему никогда не попадались такие буйные клиенты. Оказывается, работу компьютерного мастера можно отнести к разряду опасных. Он невесело ухмыльнулся, разглядывая серо-голубой пейзаж Нью-Йорка за окном. В этот момент дверь офиса открылась. Робин не обернулся, не желая показывать свое распухшее лицо Мишель. К тому же настроение было мрачнее некуда, и не хотелось что-либо объяснять и рассказывать. — Фух, там такой ветер, меня вместе с кофе чуть не унесло, — отдуваясь, Мишель подошла к его столу и поставила на него стаканчик. — Держи. В следующий раз сам пойдешь, босс. Она часто его попрекала тем, что он ленивое существо, которое любит посидеть на пятой точке ровно, пока другие работают. В обычное время он только улыбался и отпускал какие-нибудь не слишком смешные шуточки. Сейчас же, с разбитым лицом и уроненным достоинством, Робин мог только многозначительно молчать или огрызаться. Сдержать эмоции ему не удалось. — Это твои прямые обязанности как секретарши. Не вижу смысла предъявлять претензии, — отрывисто выдал он, морщась от каждого слова. — Секретарши? Ну, знаешь. Ты еще не настолько крут, чтобы называть секретаршей ту, кто делает за тебя всю работу, — хмыкнула Мишель, в голосе которой проскользнули удивление и легкая обида. — Какую еще работу? — Робин взвился, дернулся, чтобы повернуться, но вовремя остановился. — Перекладывание бумажек и пятиминутные пробежки за кофе ты называешь огромной работой? Не забывай, я основатель фирмы и я здесь делаю то, за чем к нам обращаются люди. Чиню их чертову технику. А ты тут так, на побегушках. — Вот, значит, какого ты обо мне мнения. Прекрасно! Продолжай в том же духе, и тебя кто-нибудь когда-нибудь отравит за твой ангельский нрав. — А я не буду принимать сомнительные подношения, — Робин невольно подумал о кофе, который принесла ему Мишель. Видимо, она подумала о том же. Иначе бы не взорвалась так сильно. — О, а с каких пор мы стали такими божественными, что даже лицом не поворачиваемся к своим жалким подносителям?! — вопросила она и молниеносно подскочила к Робину. Она довольно грубо развернула его к себе лицом. И, увидев его хмурый взгляд, красную левую половину лица и слегка перекошенный от пульсирующей тупой боли рот, мгновенно изменилась в лице. Гневные складки на лбу и переносице разгладились, глаза заметно посветлели, а губы приоткрылись в изумлении. Мишель деловито, но осторожно отвела его ладонь со льдом в сторону и погладила щеку. Робин почти не поморщился. Ее пшеничные волосы, достающие до плеч, были растрепаны ветром, в серо-зеленых глазах нарастало беспокойство. — Кто тебя так? — ее голос прозвучал успокаивающе, тут же прогнав прочь весь негатив. — История про угол стола не покатит? — Робин улыбнулся здоровым краем губ. — Ты знаешь, что нет, — Мишель продолжала с сочувствием и внимательностью осматривать его, трогая то подбородок, то щеки, поправляя спадающие на лоб кудряшки. — Клиент был недоволен моей работой и расценками. — Ну, жадность никакого мужчину не красит. — Это камень в мой огород или в его? — И в тот, и в тот, — Мишель улыбнулась, и жалкие остатки черной злости вылетели из сердца Робина, как будто их там и не было. Он вздохнул и вернул скуле почти растаявший лед, развернувшись к окну. На Нью-Йорк уже ложились сумерки, а из-за облаков внезапно выглянуло закатное солнце. Оно осветило помещение офиса, лучи прошли через цветные стекла и упали пятнами на пол, на столы, на двух людей, стоящих перед раскинувшимся как на ладони мегаполисом. Солнце как будто смогло высветить и что-то внутри Робина, потому что на него со всей тяжестью навалились воспоминания последних минут — того бреда, что он нес. Он иногда вел себя невыносимо, как зазвездившийся сноб. И оскорблял свою подругу просто так. За то, что она его, по сути, терпела. Раскаяние заставило сердце сжаться, а руку со льдом дрогнуть. — Еще немного, и я буду думать, что нахожусь в церкви, — тихие слова вырвались сами собой. — Никогда их не любил. Робин не сразу понял, что вообще что-то сказал. Мишель проследила за его тоскливым взглядом на цветные вставки окна. Он замялся, прочистив горло: черт, невольно сболтнул лишнего. Потом воровато покосился на Мишель. И неожиданно его недовзгляд перерос в перевзгляд. Она стояла со скрещенными на груди руками и смотрела на Робина, слегка склонив голову набок. В ее глазах отражался мягкий свет солнца, по волосам бродили разноцветные блики. Никто из них ничего не сказал, и закат медленно исчез за пиками высоток. На следующее утро, когда они вдвоем вошли в офис в достаточно приподнятом настроении, Робин приметил, что с окном что-то случилось. Теперь на некоторых стеклах было что-то нарисовано черным маркером. Улыбающиеся рожицы, компьютеры, разные бессмысленные надписи. Робин увлеченно их разглядывал и не заметил, как рядом снова оказалась Мишель, прямо как вчера вечером. — Я, конечно, не художник, — смущенно произнесла она, — но получилось неплохо, мне кажется. — После секундного молчания она спросила: — Ну что, так лучше? Робин перевел на нее непонимающий взгляд, а потом вспомнил, что сказал вчера про церковь. Ведь его офис роднило с ней именно окно, похожее на витражное. А сейчас вдруг исчезло это свербящее чувство, будто еще немного — и ты почувствуешь запах воска, услышишь монотонную речь и увидишь гроб. Стало намного легче. И даже красивее. Робин, кажется, был сражен. — Чтобы наверняка исключить сходство, я постараюсь не читать тебе проповеди, — Мишель лучезарно улыбнулась. «А я постараюсь не вести себя как сволочь», — подумал Робин, но вслух этого не сказал. Хорошо, что он так и не пообещал ей не быть сволочью, ведь он не смог бы сдержать слово. Но лучше от этого сомнительного достижения не стало ни на йоту. Он даже тогда не извинился перед Мишель. Он вообще не мог припомнить, чтобы когда-либо извинялся перед ней. Или говорил, как ему с ней повезло. Робин опустился на корточки перед разбитым красным стеклом. На покрытых каплями воды осколках были все еще видны рисунки и слова. Теперь вместо них была дыра, в которую рвались ветер и ливень. Робин попытался собрать осколки, но только изрезал пальцы. Он долго смотрел на собирающиеся на подушечках капли крови, но вдруг его слух уловил какой-то звук со стороны входной двери. Робин подорвался с места, всем существом желая, чтобы это была Мишель. Он не мог придумать, что ей скажет, но это обязательно будет то, что он сказать никогда не решался. Он скажет и про Мишель Морган, и про то, что он сволочь, и про то, как ему без нее плохо. Не вписавшись в поворот коридора, Робин сбил вазу с засохшими цветами — подарком от щедрого клиента, покоренного Мишель. Ваза упала и брызнула осколками во все стороны. Робин затормозил в паре метров от двери, не обратив ни малейшего внимания на вазу, но ничего не произошло. Дверь осталась неподвижной. С пальцев капала кровь, под ногами валялись тускло блестевшие куски разбитой вазы и поломанные цветы. Похоже, Робин просто не в состоянии был сохранить что-то в целости. Во всем доме были цветы. Пышные букеты стояли на полу, на столах и комодах, даже на ступенях лестницы из темного дерева. Робин не узнавал дом своего детства. Вроде бы все было по-старому — та же мебель, те же фотографии на стенах, — но теперь чувствовалось, что дом опустел и сегодня был последний день его прежней жизни, наполненной теплыми моментами простого человеческого счастья. Родители Робина погибли в автокатастрофе, когда он был ребенком, еще совсем маленьким, но уже способным осознать весь ужас смерти. Его взяли на воспитание бабушка и дедушка, и он рос в их доме. Здесь прошли его детство и юность со всеми взлетами и падениями. До колледжа он не знал ничего другого, и этот дом значил для Робина больше, чем он мог предположить. А люди, жившие в нем и ждавшие его с распростертыми объятиями каждый день, и того — были всем. Бабушка умерла, когда он учился на последнем курсе. Робин хорошо помнил тот день, когда ее гроб опускали в свежую могилу и по крышке колотил дождь. Когда живешь с пожилыми людьми, невольно ловишь себя на пугающей мысли, что их час придет быстрее, чем к другим, и ты останешься совсем один. Стоя возле ямы, куда летели мокрые комья земли, Робин пытался убедить себя, что это должно было произойти рано или поздно, что и с ним когда-нибудь будет так же. И с дедушкой. Но это не работало. Это никогда не работает. Слезы текли из глаз, но Робин не издавал ни звука, потому что ему всегда говорили, что мужчина не должен плакать, даже когда ему очень-очень больно. На выпускном дедушка рассказал, что бабушка в последние дни своей жизни только и мечтала о том, как сделает фотографию со своим внуком в этот день. Он будет держать в руках диплом и улыбаться, а она будет стоять рядом и тихо радоваться. Робина еще никогда не посещала такая невыносимая острая боль, как в тот момент. Сейчас она пришла снова. Он стоял на нижней ступеньке лестницы, уходящей на второй этаж, и не решался подняться, потому что там больше никого не было, нет и не будет. Три дня назад дедушка умер. Спокойно и мирно, сидя в кресле. Но какой бы ни была смерть — это всегда трагедия. Теперь Робина было некому удержать от слез, но он все равно старался из последних сил. На горло, казалось, наступила нога в металлическом сапоге. Все происходящее было так ужасно и несправедливо. У него больше никого не осталось. Старомодный дверной звонок ударил по ушам. Открыв дверь, Робин встретил на пороге Мишель в непривычном для нее строгом черном платье. Он был настолько ей удивлен, что отшатнулся назад. Она выглядела такой понимающей и грустной, будто переживала все эмоции от потери семьи вместе с ним. Шагнула вперед, протянула к нему руки. Ее ладони скользнули по его бокам и сошлись на пояснице. Мишель прижалась щекой к его груди. — Я очень тебе сочувствую, — проговорила она. — Как только я узнала, сразу же приехала. Не хотела оставлять тебя одного. — Она подняла на него свои пронзительно-серые с зеленоватым отливом глаза. — Почему ты не сказал? Робин осторожно положил руки ей на спину и сглотнул тугой комок в горле. — Не хотел грузить. — Идиот, — Мишель обняла его крепче. На этом моменте он не выдержал. Он сгорбился, уткнулся носом в плечо Мишель, обхватил ее руками так сильно, как только смог, и дал волю чувствам. Она гладила его волосы и прижималась к нему, как будто хотела взять на себя часть его горя. И у нее действительно получалось. Впервые за долгое время Робин почувствовал, что еще есть на свете человек, способный его согреть. В офисе стало на несколько градусов холоднее. Возле дыры в окне образовалась лужа, осколки красного стекла покрылись черными разводами — творчество Мишель смывалось. Робин бесцельно прошелся по офису, задевая углы предметов. Когда он врезался в фортепиано, оно издало глухой, недовольный стон. Робин опустил ладонь на закрытую крышку. Это было ее фортепиано. Мишель играла на нем прекрасные мелодии, ее руки виртуозно летали над клавишами, и Робин каждый раз не мог отвести завороженного взгляда. Что ж, кто-то специалист по клавишам компьютера, а кто-то — специалист по клавишам, которые способны создать нечто большее, чем набор символов. Больше всего на свете Робину сейчас хотелось отвернуться, но он не мог перестать представлять, как Мишель сидит здесь, покачиваясь, и играет, играет. После двух месяцев работы с Робином Мишель, кажется, совсем обвыклась и осмелела. В один прекрасный солнечный день она заявила, что в офисе слишком много неиспользованного пространства, а поскольку она проводит здесь большую часть времени, то ей просто необходима одна вещь. Робин подумал, что это какой-нибудь мамин фикус или плюшевый медведь размером с самосвал, но нет. Это оказалось фортепиано. И черт дернул Робина вообще разрешить притащить что-либо в офис! Обо всем этом он раздраженно думал, пока тащил по лестнице фортепиано в компании тучного охранника их офисного здания. Чертов лифт снова не работал. Видимо, застрял где-то между этажами. В сто тридцать восьмой раз. В любом случае Робин предпочел бы просидеть в лифте весь день, чем нести на себе эту махину еще три пролета. Когда он ввалился в офис и закатил за собой фортепиано на последнем издыхании, Мишель уже была на месте и сразу же начала суетиться возле своего инструмента. Робин тем временем рухнул на пол и вытянул ноги, приходя в себя с громадным трудом. — Спасибо! У меня комната такая тесная, что между фортепиано и кроватью остается проход шириной сантиметров в сорок. А тут столько места. Грех не воспользоваться, как считаешь? — щебетала Мишель, свободно откатывая фортепиано на нужное ей место. Робин ничего не ответил, только тяжело повернул голову и многозначительно посмотрел на Мишель, вскинув брови. «Ты мне теперь должна», — крутилось у него в мыслях, но он пока не находил в себе сил открыть рот. — Я так давно хотела разучить одну мелодию, но не смогла найти ноты, — сокрушалась Мишель, усевшись за клавиатуру. — Придется подбирать на слух. Робину стало получше, и он переместился на более удобное место — в свое любимое деловое кресло. Мишель откопала какой-то листок, провела на нем несколько линий карандашом, порылась в телефоне и включила легкую, мелодичную композицию, которая становилась все громче и звучнее с каждой секундой. Робин с любопытством наблюдал, как Мишель играет несколько нот, потом записывает их, потом снова играет, получая полную мелодию. Он никогда не видел, как играют на фортепиано. То есть, конечно, бабушка водила его на концерты классической музыки, но ему всегда было сложно проецировать образ пианиста на обычного человека, может даже, своего знакомого. А сейчас он видел, как творится музыка в паре метров от него. И творила ее Мишель, причем так просто и нежно, что невозможно было оторвать взгляд. — Надо еще раз послушать, — пробубнила себе под нос она, явно выпав из реальности. Из телефона снова донеслись звуки, которые старалась повторить Мишель. И Робин внезапно обнаружил себя рядом с ней. Он положил ладонь ей на плечо, и она вздрогнула и обернулась. — Ты должна мне за фортепиано. Робин поднял ее на ноги, устроил ее руку на своем плече, свою — на ее талии. И они начали кружиться в танце в такт мелодии. На них падал золотой свет зимнего солнца, играл бликами на их лицах, цеплялся за волосы. Мишель и Робин смотрели друг на друга и танцевали, пока не кончилась композиция и в офисе не повисла тонкая тишина. Робин видел, как в глазах Мишель что-то неуловимо меняется, словно открывается окно и становится виден какой-то потайной огонек. Они постояли еще немного в позе застывших во времени танцоров, а потом отпустили друг друга. Дверь все-таки открылась, ударившись о стену. Но Робин не сорвался с места, окрыленный безумной надеждой, потому что посетила офис вовсе не Мишель. С расстроенным лицом вошел Чарли. С его волос капала вода, и выглядел он совсем потерянным. Он посмотрел на Робина, который молча прикрыл глаза ладонью. — Что у вас произошло? — спросил Чарли. — Почему Мишель выбежала из офиса в слезах? Робин вздрогнул. Она плакала. Из-за него и его тупого характера, тупых выходок. Как он мог довести до такого? Зачем ему нужны были все эти аферы? Разве ему было недостаточно того, что он имел? Робин склонил голову, мечтая провалиться под землю и там задохнуться. — Что ты натворил? — выдохнул Чарли, не приближаясь к нему. — Что за очередную глупость ты выкинул? Робин все-таки решился взглянуть на него. Чарли стоял в напряжении, готовый рвануться вперед и стукнуть своего начальника за любое неверное слово, ему только нужно было дать повод. Робин был не против. Его уже неоднократно били, но теперь действительно на это была веская причина. — Самая большая глупость в моей жизни… Знаешь, какая? — Робин вымученно усмехнулся. — Молчание. Я молчал, когда нужно было говорить, нет, вопить о… Он не договорил, запнулся. Чарли остался стоять не месте, опустив плечи, будто он изначально знал, что все кончится этим, что его друг и начальник так и не сможет сделать что-то действительно важное. Повисло гнетущее, давящее молчание. Сумрак беспощадно окутывал офис, лишь поблескивали белые клавиши фортепиано, бесконечно притягивая взгляд Робина. На следующий день фортепиано больше не было. Как и фотографии Мишель Уильямс.

***

В первый день своего безработного существования Мишель отслеживала время суток только по изменяющемуся цвету потолка своей комнаты. Мишель в прострации пришла домой около двух часов дня и упала на кровать в пальто, шарфе и ботинках. День напоминал ночь, стены комнаты растворялись в безжизненной темноте. Голова пухла от пустоты, которая образовывается обычно после того, как все слезы выплаканы. Когда она встала в первый раз за все время, было уже почти девять вечера. Пока Мишель неподвижно сидела на краю кровати, ее посещали исключительно рациональные мысли, потому что эмоций больше не осталось. Она, все еще шмыгая носом, позвонила в агентство, специализирующееся на перевозках, и договорилась с грузчиками по поводу вывоза вещей из офиса. Потом Мишель наняла курьера, который должен был отвезти туда ее официальное заявление об увольнении. Она краем сознания замечала, что не узнает собственный голос и не может поверить в то, что вообще говорит. «Вывоз всех вещей, в том числе и фортепиано», «Заявление об увольнении передать лично в руки Робину Хиллу». Когда все дела были сделаны, Мишель долго гипнотизировала погасший экран телефона. Голова гудела, хотелось уснуть и забыться. Скинув кое-как пальто и ботинки, Мишель снова легла, но не смогла сомкнуть глаз, поэтому с утра пораньше, когда улицы были полны еще большей серости и тусклости, чем обычно, она отправилась проветриться. Как Мишель провела половину дня, слоняясь по району, она плохо помнила. Однако, стоило вернуться в дом, как ее встретил курьер, отдал документы и тот самый конверт, что она не приняла у Робина вчера. Мишель вытащила из него внушительную стопку долларов и вручила обрадованному курьеру. Остальное она сначала порывалась выбросить, но потом передумала. Ее мутило от этой реальности. Мишель бесило, что она будто бы в пику самой себе не могла привыкнуть к тому, что теперь не надо вставать в пять утра, чтобы доехать до соседнего города. Не надо кому-то что-то доказывать, кого-то учить и страдать по кому-то тоже не надо. Серые будни сменяли друг друга быстро, но Мишель хотелось, чтобы они проходили еще быстрее, потому что пустоту, которую совсем нечем было заполнить, было крайне тяжело терпеть. В комнате снова появилось фортепиано. Мишель несколько дней не могла на него смотреть. Вскоре лежать на кровати и мариноваться в собственном соку было уже невозможно. Она подобралась к забытому инструменту, словно это был бешеный пес. Подняла крышку и провела по холодным клавишам не менее холодными пальцами. Потом нажала, казалось бы, совершенно случайную ноту и не смогла остановиться. Из фортепиано полилась медленная, полная тихого смирения мелодия, которую Мишель почти за год разучила так, что могла бы сыграть ее в глубоком сне. Набирая обороты, музыка заполняла собой все помещение, перенося Мишель туда, куда она тайно очень хотела вернуться. Звуки будто обрели физическую форму, излучающую сияние. Комната залилась солнечным светом, который делался все ярче и теплее с каждой новой нотой. Мишель, провалившись в магический мир, приподнялась с места. Убрав руки от клавиатуры и развернувшись, она тут же оказалась в объятьях Робина, который, как когда-то, две вечности назад, закружил ее в танце. Они летали по родному до боли офису. Бело-золотые лучи солнца преображались в красные, синие, и казалось невероятным, что все это может быть просто плодом воображения. Мишель смотрела в подернутое мягкой дымкой лицо Робина, на котором выделялись его карие глаза, и в ее груди что-то несколько раз перевернулось. Левая рука повисла вдоль тела, а правая слабо перебирала последние ноты. Под собственные всхлипы Мишель захлопнула крышку фортепиано и бросилась на кровать, пряча лицо в подушке. В комнате вновь стало темно, серо и совершенно пусто. За плотными шторами уже второй день шел дождь. Полторы недели прошли в состоянии полнейшего уныния. Мишель не замечала абсолютно ничего и вечером плохо могла вспомнить, что было с ней утром или днем. Однажды, когда слабое солнце наконец-то пробилось сквозь набитые водой тучи, Мишель осознала, что так продолжаться больше не может. На следующий день у нее уже была новая скучная работа — продавец-консультант в сетевом книжном магазине. Все шло ровно и без каких-либо эксцессов. Но Мишель и не думала жаловаться, ведь теперь ей не приходилось торчать в ненавистной тесной комнате дни напролет. И ей даже за это платили. Однако, проходя мимо детского отдела по пути в служебное помещение, Мишель постоянно натыкалась взглядом на ряд книжек со сказками о благородном грабителе по имени Робин Гуд. Так прошел месяц. Придя домой в очередную пятницу, Мишель чувствовала себя как никогда опустошенной и одинокой. Эти два состояния не покидали ее уже давно, но сегодня приобрели какие-то немыслимые масштабы. Из-за закрытой двери комнаты соседки Мишель слышала, как та со своими подругами надрывно орет песни о любви в домашнем караоке. Затыкание ушей не помогало, поэтому Мишель забилась в угол кровати и погрязла в мрачных мыслях. Что ж, не осталось никого, кто мог бы поддержать, подбодрить, утешить. Никого, кто подставил бы плечо под очередной поток бесполезных слез. А был ли когда-либо кто-то подобный? Конечно был. Только Мишель по своей вселенской гордости всех от себя отбросила. Она уткнулась лбом в колени. Можно ли что-то исправить? Она бы многое отдала за такой шанс. За стенкой раздалось уже надоевшее до тошноты «Mama knows best when time get hard and papa always has a joke to make me laugh…», которое в визгливом исполнении соседки звучало еще более отвратительно. Но рука сама потянулась к телефону и почти вслепую набрала знакомый с детства номер. — Алло? — раздался слегка удивленный, усталый и все же плещущийся плохо скрываемой надеждой голос. — Мама, это я, — сдавленно произнесла Мишель и прикусила ребро ладони, чтобы тотчас же не разреветься.

***

Неправильно. Все вокруг было так неправильно. Этот голый стол, отодвинутый к стене; этот сиротливый островок среди коробок и книг, который так и остался нетронутым после отъезда фортепиано; этот ужасающе пустой по утрам угол офисного здания. Когда было совсем невозможно выносить нахождение там, где каждый предмет хранил слишком много потайных воспоминаний, Робин сбегал в кадиллак, стоявший под окном в ожидании очередного отвергнутого миром пассажира. Прошла неделя, как Робин подписал себе приговор. Но он не мог держать Мишель. Он никогда и не имел этого права. В один из промозглых вечеров, когда на улицах Нью-Йорка было значительно больше воды, чем людей, Робин почти бестелесной тенью покинул офис. В одной рубашке выскочил под льющиеся с неба струи ледяного дождя. Робин забрался в кадиллак и застыл, наблюдая, как по лобовому стеклу бешено стекают чернильные капли. Он со вздохом завел машину, но не включил ни свет, ни дворники. Рука потянулась к бардачку, где хранился неприкосновенный запас действенных антидепрессантов, на которые Робин грозился серьезно подсесть. Он зажал губами сигарету и поднес к ней зажигалку. Затем ткнул в кнопку на магнитоле, и спустя пару мгновений прежней тишины машина погрузилась в электронную депрессивную музыку и густой дым. Робин откинулся на жесткую спинку водительского сидения и глубоко затянулся, даже не закашлявшись. Он смотрел, как за залитым водой стеклом искажаются очертания желтых фонарей, красных вывесок и белых окон Нью-Йорка. Как одиноко, оказывается, может чувствовать себя человек в таком огромном городе, где суета и хаос не прекращаются ни на секунду. Сигаретный дым клубился вокруг лица. В уши заливался монотонный голос, поющий о ночном звонке, призванном обнажить душу. Пожалуй, Робину не хватало сейчас такого звонка. Ох, как бы ему сейчас хотелось мчаться по мокрым улицам, позволяя ветру и скорости выбивать из головы настырно впивающиеся в мозг мысли. Но он не мог заставить себя положить руки на руль и нажать педаль газа. Хорошо, когда машина не двигается с места. Она становится пристанищем израненных душ, надежной защитой, любимым местом. Она никого не может убить. Робин сделал несколько затяжек подряд, чувствуя, как дым беспощадно щиплет его глаза. Он выпустил клуб дыма, запрокинув голову, и зажмурился. Табак был, пожалуй, единственной вещью, которая могла на время вытеснить воспоминания о Мишель. Робин не заметил, как наступила середина октября. Возможно, потому, что в погоде и атмосфере ровным счетом ничего не изменилось. Возможно, потому, что он уже какой день вынужден был идти на работу с температурой и дерущим горло кашлем. А возможно, потому, что он априори ничего не замечал. Кто знает? Но одну вещь он все же умудрился не пропустить. Чарли стал единственным человеком в его жизни, перед кем Робин позволял себе быть раздавленным и морально уничтоженным. Чарли только сочувственно, но не без осуждения смотрел на него и не лез в душу. Робин был ему благодарен. Поначалу у них не складывалось, но сейчас, если бы кто-то их спросил, они бы без колебаний сказали, что являются друзьями. И дело было не в разговорах, а в понимании. В молчаливом понимании. Поэтому, когда октябрьским утром Чарли не пришел, а приполз в офис, Робину хватило мимолетного взгляда, чтобы понять: что-то не так. Чарли, не раздеваясь, сел в свое кресло и замер в нем. — Чарли? — позвал Робин надтреснутым от простуды, курения и частого молчания голосом. — Ты в порядке? Тот медленно помотал головой. Они какое-то время молча сидели каждый за своим столом. Робин откровенно не знал, как подступиться. Он-то после ухода Мишель ни слова не проронил о своих чувствах, и ему все чудилось, что Чарли не захочет с ним обсуждать какие-либо проблемы. Но в то же время Робин видел, насколько дела плохи. И не мог оставить друга без малейшей помощи, потому что сам знал, каково это — не иметь сил и возможности бороться с обстоятельствами, да и еще держать все в себе. — Может, расскажешь? Я все-таки твой начальник и должен знать, что не так с моими сотрудниками, — Робин сразу понял, что своими словами сейчас наверняка сделал только хуже. Почему он просто не мог предложить рассказать? Ну нет же, обязательно нужно было оправдать свою участливость и внимание какой-то откровенной чушью. Чарли сначала непозволительно долго не реагировал. На его щеках отчетливо проступали желваки. Робин прожигал Чарли взглядом, пока тот не выдавил из себя: — Та девушка, про которую я вам с Мишель рассказывал, сегодня уезжает. Похоже, навсегда. А я ей таких ужасных вещей наговорил в нашу последнюю встречу, что вспоминать стыдно. Наверно, она меня ненавидит, — его голос дрогнул, — а я… я, кажется, люблю ее. Боже. Какой я идиот… Что мне теперь делать? Робин с трудом проглотил слюну, походившую на горсть гвоздей. Совершенно неожиданно он увидел в Чарли себя самого. Да, он, наверное, так же сидел в тот день, когда она ушла. Смотрел в одну точку, сжимал окровавленные ладони и пытался не дать буре чувств стереть себя в порошок. Но сейчас он может помочь, может сделать что-то правильное, может починить жизнь хоть кому-то. Робин поднялся, и на миг ему показалось, что сейчас он упадет и потеряет сознание. Однако он все равно добрел до Чарли, который наконец посмотрел на него. С оборвавшимся сердцем Робин проговорил: — Звони Мишель. Я знаю, что делать.

***

Услышав безжизненный голос Чарли, который просил приехать, Мишель, не колеблясь, сбежала с работы. Она не думала о том, что придется снова ступить на порог бывшего офиса и, скорее всего, встретить там Робина. Нет, сейчас было важно только то, что ее друг, который всегда был на ее стороне, столкнулся с проблемами и не мог решить их в одиночку. Когда перед ней открылась дверь на роковом этаже, она сразу же увидела его. Его силуэт замер на фоне красивого даже в отвратительную погоду окна. Они стояли и смотрели друг на друга, а метры между ними превращались в бездонную пропасть. Тот день, когда Робин и Мишель виделись в последний раз, предстал перед глазами, как документальный фильм. Лифт привычно не работал, но Робину было все равно. Он, перепрыгивая через три ступеньки, быстро добрался до своего этажа. Запыхался, конечно, но настроение у него было потрясающее. Он достал из-за пазухи толстенький конверт с премией для Мишель. Робин хотел скорее его вручить и увидеть ее реакцию. Теперь она наконец-то сможет снять квартиру в Нью-Йорке, как она давно мечтала. И не где-нибудь, а в Бруклине, рядом с офисом и… с Робином. Он не мог дождаться момента, когда все это ей сообщит. Поэтому, задолго до начала рабочего дня в детском предвкушении попав в офис и столкнувшись с осунувшейся и хмурой Мишель, Робин немного опешил. Его прекрасный настрой пошатнулся. — Привет, коллега. Ты здесь ночевала? — он улыбнулся, но, не получив никакой эмоции в ответ, почувствовал неладное. — Что-то случилось? — Вчера я допоздна разбиралась с одним разъяренным клиентом, пока ты пропадал в неизвестном мне месте. Чудом удалось уговорить его не подавать на нас в суд. Пришлось предложить ему компенсацию, которую я черт знает как собрала, — в ровном тоне Мишель слышалась явная угроза взрыва. Улыбка Робина, как и его приподнятое настроение, испарилась бесследно. — Сегодня в полчетвертого утра мне позвонили и сообщили, что ты должен полторы тысячи долларов какому-то Гарольду. Крайний срок — среда. Послезавтра, Робин. А еще вот, — она кинула на его стол несколько знакомых помятых бумажек, — счета за аренду. Нашла в мусорном ведре. А ведь мы за прошлый месяц еще не заплатили. Ты меня понимаешь? — Мишель повысила голос, и Робин болезненно поморщился, как от пощечины. Его сердце сковало нехорошим предчувствием. — Я не знаю, куда ты деваешь все наши деньги и зачем влезаешь в долги. Не знаю, почему я ничего не знаю, хотя вроде бы твой партнер, секретарь и… В общем, я устала. Ты ведешь себя так, как будто тебя ничего не касается. Я не могу разгребать твои проблемы и в ответ наблюдать только твою беспечную физиономию. Разбирайся в себе и своих делах сам, я… я больше не хочу в этом участвовать. Мишель на какой-то момент потерялась в пространстве, ощутив навалившееся опустошение, после того как все было сказано. Да, она злилась. Злилась всерьез. Но не ощущала облегчения от того, что выговорилась и поставила точку. Робин смотрел на нее слишком растерянно. И еще эти его чертовы кудряшки… — В смысле? — севшим голосом спросил он, хмуря брови и делая маленький шажок к ней. Она отвела взгляд, стараясь выглядеть непоколебимо. Разумом Мишель понимала, что пора было заканчивать этот цирк, где она — единственный уборщик. — Да ладно тебе, успокойся, — Робин попытался улыбнуться, но получилось криво. — Давай спокойно все обсудим. И если это связано с… Мишель догадывалась, что он хочет сказать. Да, она видела их вчера на парковке. И ей ни за что не хотелось признавать, что и это тоже являлось причиной ее сегодняшнего решения. Поэтому она торопливо перебила: — Нечего тут обсуждать. Прости, но я больше так не могу. «Прости». Это короткое слово набатом зазвенело в голове Робина. Он моргнул несколько раз, его дыхание вдруг безнадежно сперло. — А как же то, что мы вместе построили за этот год? Боже, почему его вопросы звучат так по-детски беспомощно?! Невозможно не начать сомневаться в правильности своих выводов и поступков. Но Мишель в который раз затоптала в себе непонятные чувства, отчаянно заглушая их криком: — Никак! Я вообще не понимаю, зачем тебе офис, я, Чарли. Ты бы мог вести свое дело на дому и не мучить никого неумением работать в команде и думать о других. Но нет! У тебя же мания величия и отсутствие всяких тормозов. С меня хватит!.. Я увольняюсь. Она упорно не смотрела на Робина. А его сердце покрывалось трещинами, от него отламывались кусочки и разбивались вдребезги о ледяную стену, которая теперь разделяла их с Мишель. Он опустил голову, понимая, что облажался по всем статьям и потерял даже крохотный шанс на что-то хорошее. — Ну, хотя бы деньги возьми, — Робин сказал это так смиренно, что Мишель с трудом смогла прогнать из глаз слезы. Она вцепилась взглядом в конверт, который он ей протягивал, и попыталась возбудить в себе былую ярость. Выходило плохо, но отступать было некуда. Сердце просто не выдерживало больше этой пытки. Хотелось побыстрее сбежать и забыть все. — Лучше выплати из них долги, — голос ослабел, поэтому из последних сил Мишель ядовито выплюнула: — Или купи на них что-нибудь для своей очередной приятельницы. Она резче, чем хотела, развернулась и зашагала к выходу. Перед глазами все раздваивалось, пришлось зажмуриться и сжать губы. Он стоял, сгорбившись, и бессильно смотрел, как она уверенно оставляет его, а вслед за ней его оставляет и очень важная часть души. Они оба вынырнули из воспоминаний, сомкнувшихся над их головами подобно мутной воде, и безуспешно пытались прийти в себя. С того дня многое изменилось. Мишель, как бы ей ни хотелось, больше не чувствовала той злости и усталости, а лишь вязкую тоску. Робин выплатил все долги и никак не мог войти в прежнюю колею, утратив свой кураж. Тот день стал для них поворотным моментом и заставил многое осознать. Кто-то сделал это раньше, кто-то позже. Итог был один. Они одновременно прервали зрительный контакт, значивший чересчур много. Так много, что их обоих разрывало на части. Напряжение осталось висеть между ними натянутой, гудящей струной. Мишель прошла вперед, всеми фибрами души желая, чтобы Робин перестал на нее так смотреть. Он посторонился, провожая копну ее пшеничных волос взглядом. — Как ты? — просипел он. Только сейчас Мишель заметила на его шее плотный шарф и нахмурилась. — Все еще играешь? «С моим сердцем», — подумалось Робину. — Да, — отчужденно ответила она. — А ты все еще взламываешь чужие компьютеры? «Жизни», — исправилась про себя Мишель. Робин машинально кивнул и кашлянул в кулак. Оба они поняли, что диалог складывается весьма странно, и отвлеклись на сидящего в кресле бледного Чарли. Мишель тут же встрепенулась и опустилась на колени перед ним. — Эй, Чарли, что такое? — она заботливо погладила его по руке. — Рассказывай. — Моя подруга, — держать слова при себе он, похоже, устал, — уезжает сегодня. А я ей так ничего и не сказал. О своих чувствах. Вместо этого поругался с ней… Так что, похоже, я упустил свой шанс. Мишель невольно затаила дыхание. Уж кто-кто, а Чарли не заслужил мук неразделенной любви. Но она совсем не знала, как ему помочь, и от этого становилось еще более гадко. Она могла только с беспокойством рассматривать его ничего не выражающее лицо. Робин тем временем рухнул в кресло, старательно прогоняя темные точки, пляшущие перед глазами. Лицо просто пылало, горло терзала скребущая боль, а из носа постоянно текло, как из неисправного садового шланга, но для него все равно на первом месте сейчас стояли два человека, в печальном молчании сидящие в его офисе. Робин оказался не готов к подобному повороту событий, хотя сам стал его инициатором. Он не был готов увидеть Мишель, такую близкую и одновременно далекую. Такую красивую и по-прежнему добрую. Такую, какой она никогда больше не будет для него. Он не ожидал, что его сердечная мышца так яро отзовется на появление Мишель рядом, на ее серо-зеленый взгляд. И как он мог потерять ее? Как он только допустил подобное? Мишель поднялась на ноги и посмотрела на него. Прямо и умоляюще. Робин на мгновение растерялся. Как бы она ни относилась к нему, как бы ни выглядела, он не мог перестать на нее смотреть. Но потом он вспомнил, что Чарли сидит тут, не знает, что делать, и ждет его помощи. Робин ведь обещал. И на этот раз он во что бы то ни стало сдержит обещание. — Чарли, — окликнул он. Дождавшись, когда тот обернется, Робин продолжил: — Ты ведь подкинул ей тогда маячок, который я тебе дал? Чарли нахмурился, но кивнул. Мишель непонимающе хлопнула ресницами. Робин, поперхнувшись словами, закашлялся и согнулся пополам. — В общем, — сдавленно заговорил он, — никогда не думал, что мои глупые выходки смогут помочь, — Робин пронзительно посмотрел на Мишель, — но это как раз тот случай. А ведь у нее в рюкзаке тоже был маячок. Да, Робин знал, что это попахивало сумасшествием, но приносило какое-то нелепое успокоение. Один клиент из полиции, которому он волшебным образом спас ноутбук с важными данными, подарил ему два списанных устройства слежения. Это-то и была та самая «очень нужная в отношениях вещь», которую Робин обещал в свое время Чарли. И вот, пригодилось же! — Доставай телефон, отслеживай сигнал, — гаркнул Робин, прежде чем в который раз зайтись в приступе кашля. У Мишель почему-то сердце обливалось кровью. Она неотрывно смотрела на Робина, отмечая в нем столько нового, но и столько же старого, родного. Того, за что она его и… полюбила? Мишель прикусила губу, перехватив его тяжелый взгляд. Они так много хотели сказать друг другу, но решиться на это было выше их сил. — Она приближается к Бруклинскому мосту. Наверно, на такси, — упавшим голосом сообщил Чарли. — И как же мы ее остановим? — Мишель с готовностью включилась в ситуацию. Может быть, для нее уже было все потеряно, но не для Чарли. В качестве ответа Робин поднял в воздух звякнувшие ключи. Мишель сначала не поверила глазам, потом решительно кивнула и подошла к нему. Чарли, выпрыгнув из кресла, пытался беспорядочным жестикулированием выразить свое потрясение. — Серьезно? Робин, ты серьезно? Спасибо… Спасибо большое. — Идем, — махнула рукой Мишель, и они вдвоем с Чарли вылетели за дверь. Робин облегченно выдохнул, оставшись один. Когда отвлекающие факторы исчезли, на него без жалости обрушились все симптомы его болезни. Он откинулся на спинку кресла, загоняя подальше тошноту. В затылок словно вбили кол. Робин застонал и поморщился, мечтая только о сне. Мишель выскочила из офиса, за ней по пятам следовал Чарли. — А ты умеешь водить? — спросил он, хотя это ему, по большому счету, было неважно. — Нет. Но никогда не поздно научиться. Они залезли в изученный до последней пылинки салон кадиллака, пристегнулись. Мишель завела мотор, крепко взялась за руль, устроила ноги на педалях. — Давно хотела это сделать, — заявила она и резко вжала педаль газа в пол. Мишель в свое время пробовала сдавать на права, но эта затея с треском провалилась. И если ее спрашивали, то она отвечала, что никогда в жизни не водила. Но сейчас руки, ноги и голова кое-что вспомнили, поэтому дорогая сердцу Робина машина не врезалась в ближайший столб. Вообще, ситуация была поистине невероятной. Робин позволил ехать на его бесценном кадиллаке возвращать великую любовь Чарли. Мишель все еще была настолько ошеломлена, что не сразу реагировала на штурманские указания от взбудораженного Чарли. Они лихо вписывались в повороты и под звук трущихся об асфальт покрышек гнали дальше, распугивая некоторых пешеходов и водителей. Наверное, Мишель и Чарли уже заработали с десяток штрафов, однако Бруклинский мост вовремя выступил из полупрозрачной завесы мелкого дождя. — Вон она! — с придыханием воскликнул Чарли. Его возлюбленная, смело наплевав на погоду, ехала не на каком-то такси, а на мотоцикле, поэтому распознать ее не составило труда. Мишель чисто интуитивно лавировала между возмущенно сигналящими автомобилями. Когда им удалось привлечь внимание и заставить мотоцикл остановиться, Чарли выпрыгнул из кадиллака, не дожидаясь его полной остановки. Мимо проносились машины, переставшие обращать внимание на ополоумевших придурков, которые со скоростью Формулы-1 проехали на старом авто половину моста. Мишель, положив локти на руль, только сейчас почувствовала, как быстро стучит сердце и как сильно напряжены все мышцы. Она гулко дышала и наблюдала за немой сценой воссоединения, которая сначала проходила для Чарли не лучшим образом. Его подруга кричала ему в лицо и размахивала руками, порывалась уйти, но Чарли ее останавливал и что-то доказывал с такой эмоциональностью, какой Мишель никогда за ним не замечала. Потом ему удалось сгрести в охапку вырывающуюся подругу и поцеловать ее. Она с очевидной неохотой колотила его по плечам. Когда он отстранился, она влепила ему пощечину, заставив даже Мишель поморщиться. Но Чарли не шевельнулся. Девушка ему что-то объясняла на повышенных тонах и явно была близка к тому, чтобы сдаться, а Чарли молча смотрел ей в глаза. Продолжая говорить, она обняла его за шею и уже сама притянула к себе. Мишель присвистнула и улыбнулась. И ей почему-то стало неимоверно грустно. Она перевела взгляд на уходящую вдаль дорогу. Дымка, повисшая над мостом, постепенно развеивалась, прогоняемая редкими солнечными лучами. Солнце неуверенно вступало в свои права, освещая двух самозабвенно целующихся молодых людей, а Мишель тем временем осознавала, что жизнь без определенных вещей ее категорически не устраивала. Без захламленного офиса, без огромного окна, без рассудительного Чарли и выводящего из равновесия Робина жизнь не была жизнью. И если еще вчера Мишель казалось, что все мосты сожжены и нет пути назад, то сейчас она в упор смотрела на этот самый путь, призывающий ее и орущий, что она полнейшая дура. Она просигналила пару раз, на секунду отвлекая Чарли от обретенного счастья, и знаками спросила, может ли она ехать. Когда он разрешающе махнул рукой, Мишель рванулась с места. Мчась обратно по знакомой дороге, Мишель чувствовала, как нарастает болезненное предвкушение встречи. Сейчас все поступки месячной давности казались ей такими смехотворно глупыми. Робин был единственным человеком, который всегда вызывал у нее сильнейшие, концентрированные эмоции. Он был тем, ради кого она вставала в пять утра, ради кого покупала кофе в любую погоду, ради кого она играла на фортепиано и училась рисовать по стеклу. Она уже просто не могла без него существовать, и этот месяц пустоты и уныния был тому подтверждением. Мишель всю свою жизнь только и делала, что «уставала» и сходила с дистанции. Университет, друзья, работа, отношения. Сейчас все это казалось не достойным даже называться чем-то трудным. Потому что по-настоящему трудно было научиться обходиться без Робина. Эти выводы добавили Мишель решимости, с которой она ворвалась в офис. Робин стоял у окна и разглядывал свинцовое небо с оранжевыми солнечными прожилками. От звука врезавшейся в стену двери он вздрогнул и оглянулся. Увидев, с каким серьезным и бледным лицом к нему приближается Мишель, Робин напрягся в ожидании худшего. — Что такое? — почти шепотом выговорил он: голос совсем его подвел. — Если с моей машиной что-то случилось, то я не… Мишель чуть не снесла стол, стоявший на ее пути к Робину. Когда она оказалась достаточно близко, то схватила его, всерьез ошарашенного, за полы шарфа и наклонила к себе, впиваясь поцелуем в потрескавшиеся губы. Ей было все равно, что его дыхание пахло лекарствами и немного куревом, что его красный нос был заложен, что теперь она сама могла легко заразиться. Робин, забыв о температуре, больном горле и безостановочном насморке, сразу же сориентировался и поцеловал Мишель в ответ, обхватывая горячими ладонями ее лицо. Она, прижимаясь к нему все теснее, чуть ли не захлебывалась в своих чувствах, рвавшихся наружу, а он с готовностью принимал их все без остатка и не верил тому, что происходящее — реальность. А может, это всего лишь сон? Нет, конечно, нет. Слишком уж остро он чувствовал ее нетерпеливые поцелуи и дикое сердцебиение. Фейерверк безграничного счастья взорвался в груди Мишель, вырвав у нее прерывистый вздох, который тут же заглушили губы Робина. Он сам готов был сейчас кричать от льющейся через край нежности. В их сердцах разгоралась такая всепоглощающая любовь, что ей, наверное, можно было бы согреть весь погрязший в мокрой осени Нью-Йорк. За окном офиса развернулся гладиаторский бой между светом и тьмой. Тяжелые темно-синие тучи, касающиеся самих верхушек небоскребов, поджигались ослепительным солнцем и сгорали, позволяя безудержным лучам высветить все хорошее, что еще осталось здесь, внизу. Робин, прикрыв глаза, сидел в своем кресле и целовал мягкие волосы Мишель, которая устроилась у него на коленях и умиротворенно водила пальцами по цветным, искрящимся стеклышкам. Несмотря ни на что, жизнь все еще способна быть хорошей.