Reeling Through The Fall

Друзья Гарри усаживаются за большим столом прямо рядом с друзьями Луи. Все вместе они составляют примерно одну четвёртую сегодняшних посетителей, а отсюда следует, что им достанется больше чаевых. К сожалению, обсуждение с Найлом деталей по сбору таких потенциальных чаевых отходит на второй план, как только Луи видит нагнувшегося над столом Гарри, о чём-то беседующего со своими друзьями. Он наполовину нависает над коротко стриженным парнем с довольно-таки впечатляющими бицепсами, и в этой позиции открывается идеальный вид на его миленькую маленькую задницу. Это… чёрт, она такая маленькая, почти крошечная, но в то же время упругая. Луи хочет довольствоваться ею каждый грёбаный день. Кроме того, Луи уже не нравится тот парень с зачёсанной вверх чёлкой, которому, он готов поспорить, скоро стукнет тридцать лет, потому что он продолжает лапать Гарри. И заставляет его громко смеяться. Да и вообще прикасается к тому, что принадлежит Луи, из-за чего в его голове непрерывно крутится занудное «мой, мой, мой». Господи, если так и дальше продолжится, он действительно пописает на пол, чтобы пометить свою территорию. Пописает на Гарри, чтобы пометить свою территорию, но это столь же отвратительно, сколько и глупо. Может быть, оставит парочку засосов на видном месте… да, это гораздо лучше. Лучше. Нет, хуже. Хуже, да, и чёрт, Луи даже не сможет обвинить во всём алкоголь, потому что он не выпил ни капли за всю ночь. Всё из-за Гарри ¹. Только Луи не должно быть до него дела, он ведь не трахает Гарри, никогда не трахал Гарри, на самом деле. Не в прямом смысле слова. У них не получилось дойти до этого момента. Луи думал… Он хотел подождать, хотел сделать это должным образом, только после того, как скажет Гарри, что… Не важно. Не важно. Больше нет. Нет смысла плакать над пролитым молоком. — Итак, — громко начинает говорить Найл. — Я думаю переселиться в пещеру и дать обет молчания. Бормотание и стоны будут неплохим решением, да? У Луи уходит две, ладно, три секунды на то, чтобы обратить всё своё внимание на Найла. — Чёрт возьми, ты вообще о чём, Найлер? — Просто проверяю. Ну, знаешь, хочу выяснить, пробьётся ли что-нибудь сквозь завесу похоти, окружающую тебя, когда ты смотришь на Гарри, — Найл выглядит таким довольным собой, и серьёзно, ему с Зейном стоит сформировать сообщество. Будь они прокляты. Прежде чем Луи может хоть как-то возразить, Найл продолжает: — Ну так, это что-то вроде гейского брачного танца? То есть, я думаю, я уже видел много такой фигни, типа… — он обводит рукой окружающее их пространство. — Но я никак не могу понять, почему вы двое ещё не трахаетесь как сумасшедшие к настоящему времени. Объяснишься? Луи гордится тем, что умеет довольно быстро реагировать. Прямо сейчас он борется с собой, за подходящий ответ, который не будет звучать как «Закрой свой чёртов рот и притворись, что этого разговора никогда не было». — Две «Кайпириньи», — говорит Гарри, нарушая повисшее в воздухе неловкое молчание, и Луи поворачивается, находя его уже около холодильника. — И «Мохито», «Отвёртка», одна «Кровавая Мэри», один виски, три бутылки пива и один чай со льдом. Давайте, помогите мне с этим. Целая куча заказов, и никакого блокнота под рукой. Он стал намного лучше в запоминании и смешивании напитков, теперь уже достойно заработав себе место в их команде. Есть хороший шанс того, что подножки Луи заставили Гарри действовать решительнее, чтобы проявить себя. Ну, ему жутко повезло. Не потому, что Луи когда-то признавал, что Гарри ему принадлежит, потому что это не так. Он не принадлежит ему. — Не указывай мне, что делать, — медленно говорит Луи. Но, не смотря на это, он всё же сдвигается с места, начиная делать чай со льдом. Он старается не замечать быстрые взгляды Гарри в его сторону, потому что тот всё ещё не доверяет ему после шалости с неправильным рецептом в их первую совместную смену, когда Луи намеренно испортил Гарри «Белого русского». Ладно, должно быть, было немного подло со стороны Луи такое вытворять. Но всё же. Все напитки они умещают на два подноса, и так как у Найла есть собственный заказ, Луи демонстративно хмурится, прежде чем берёт второй поднос и следует за Гарри. Пока они занимались смешиванием напитков, их две группы друзей уже слились в одну, соединив столы вместе. Зейн смотрит на Луи с самодовольным выражением лица, а затем вновь возвращается к разговору с коротко стриженным обладателем бицепсов. Что за кусок дерьма, сующий нос не в своё дело. Серьёзно, Луи врежет Зейну прямо по лицу и даже не возьмёт во внимание тот факт, что его скулы создавались небесными божествами. Луи с громким стуком ставит поднос на стол, втискиваясь между Зейном и мистером Бицепсом, начиная расставлять напитки. Он знает, что мускулистый парень внимательно изучает его лицо, из-за чего ему становится некомфортно, но Луи даже глазом не ведёт в его сторону. Он также не смотрит на то, как Гарри в одной руке держит сразу две бутылки пива, потому что, чёрт возьми, нет, это, блять, ненормально. Просто… руки Гарри и его грешные пухлые губы. То, как у него появляются ямочки на щеках, когда парень с зачёсанной вверх чёлкой что-то ему рассказывает, ямочки, и что бы этот парень не говорил, ну, Луи готов поспорить, что это что-то глупое. Луи же может быть очень умным, действительно очень умным. Раньше Гарри любил его шутки. Раньше. Это всё в прошлом, да. — Ты Луи, да? — спрашивает его тот самый парень с бицепсами, и Луи обращает своё внимание к нему. — Должно быть, это я, — медленно отвечает он. — Меня зовут Лиам, — мускулистый парень протягивает свою руку для пожатия, и ладно, что за чёрт? Луи слишком потрясён, чтобы сделать что-то, но всё же протягивает свою руку и смотрит на Лиама, ненароком отмечая его карие глаза и пухлые губы, отчего он очень похож на Девида Бекхэма. А точнее на Девида Бекхэма в его двадцать лет. — Лиам у нас, — подаёт голос Зейн с другой стороны, — лучший друг Гарри. Мир тесен, не так ли? И Луи хочется утопиться в «Кайпиринье», стакан с которой он только что поставил перед Лиамом. Это было бы весьма драматично. Вместо этого, он посылает Зейну предупреждающий взгляд, мягко обращаясь к Лиаму: — Приятно познакомиться, наслаждайся напитком, — и разворачивается на пятках. Он не проверяет, следует ли Гарри за ним или всё ещё болтает с тем парнем с зачёсанной вверх чёлкой, который ему практически в отцы годится. За исключением того, что Луи, конечно же, знает, как выглядит настоящий отец Гарри. Ну, может быть, из-за беспорядочных связей Гарри пристрастился к дедди-кинку. Может быть, теперь ему нравятся мужчины старше, выше, и в большей степени похожие на хипстеров — три качества, которыми Луи, увы, не обладает. Но он никогда не переживал из-за этого. В любом случае, не проходит и минуты, как Гарри следует за ним. Не то чтобы Луи замечает. Не то чтобы Луи не плевать на это.

***

После десяти вечера бар заполняется народом, поэтому всё происходящее внутри становится похоже на сумасшествие. Спустя три часа руки Луи начинают гореть. Он краем глаза наблюдает как Гарри выгибает спину с тихим стоном, разминая суставы. Найл уже во всю демонстрирует свои покрасневшие уши и извечную ухмылку на лице. Учитывая то, как они носятся по бару, стараясь не заставлять долго ждать клиентов, ни у Гарри, ни у Луи не находится свободной минутки для того, чтобы пообщаться со своими друзьями. Но надо отдать Гарри должное, он со всем справляется и даже не жалуется. Только ближе к двум часам утра посетители, постепенно покидающие бар, не сменяются новыми. — Мы сделали это, — Луи, скорее, произносит это самому себе. — Народу становится меньше, — Гарри, стоящий рядом с ним, фыркает и решает не отвечать иначе. Луи в какой-то степени хочется втянуть его в интересный разговор. Может быть, в такой, который не закончился бы разглядыванием друг друга. Такой, который закончился бы поцелуями. Каждый раз, когда Луи смотрит на Гарри, на прямую линию его плеч и спадающие на лоб кудряшки, слова Зейна эхом отдаются у него в голове. «Что, если он был слишком молод и наивен, чувствовал себя преданным, что просто не понял тебя» и «может быть, ему было страшно». Но что было, то было. Наличие другого варианта возможного развития событий в голове никак не изменит того, как Луи смотрит на Гарри, не может изменить. Просто не может. Потому что, если Зейн прав, тогда Луи — тот, кто всё испортил. Возможно, Гарри всё начал, да, но Луи был тем, кто должен был разглядеть внутри него растерявшегося и отчаявшегося мальчика, скрытого за маской злости и разочарования. Те курсы по контролю эмоций сейчас были бы как нельзя кстати.

***

Друзья Гарри — тот самый тип людей, которые остаются до самого закрытия заведения, но рассыпаются в предложениях помочь с уборкой. Ну, Лиам бы остался, наверное, если бы Зейн, смеясь, не утащил его к выходу. Кстати, Зейн. Тот, кто остался с друзьями Гарри, вместо того, чтобы уйти со своими собственными друзьями. Остался с Лиамом, если быть точнее, и в этом плане Луи не может никак решить, лезет ли Зейн не в своё дело, или же ему и вправду понравился Лиам. Вероятно, и то, и другое. Найл испарился спустя час после того, как они более-менее убрались, оставив Гарри и Луи одних. Гарри, Луи и повисшее в воздухе безмолвное напряжение. Похоже на дежавю. Но, конечно же, сегодня не будет никаких минетов. Или, по крайней мере, Луи не будет их инициатором. По определённым причинам. Таким, как долгие прощальные объятия Гарри с тем хипстером с зачёсанной вверх чёлкой, таким, как губы этого парня, скользящие по щеке Гарри. Луи об этом не думает. Он занимает себя усердной работой, чтобы не думать об этом. — Так кто тот парень с задранной чёлкой? — спрашивает он, разрезая давящую тишину. Да, Луи не умеет держать язык за зубами. Гарри замирает со стулом в руках. Его пальцы обёрнуты вокруг ножек стула, и чёрт, его пальцы. И нацепленные на запястья браслеты. И его руки. Так, ладно. Не отвлекаться. — Какое тебе дело? — Гарри плотно смыкает губы, пристально смотря на Луи. — Мои друзья никаким боком тебя, блять, не должны касаться, ясно? Никаким боком, ха? Звучит знакомо, похоже на воображаемую линию, которую Луи нарисовал, чтобы держать Гарри подальше от кое-кого. Где-то на задворках сознания Луи слышит, как Зейн смеётся над ним. Да и вообще, неужели Гарри думает, что Луи заинтересован в челкастых хипстерах, чей возраст превышает его собственный в два раза? Какого чёрта. Луи качает головой и прислоняется к прилавку, скрещивая ноги в лодыжках. Он надеется, что снаружи выглядит вполне спокойным и собранным, несмотря на то, что изнутри его кожа буквально горит. — Просто пытаюсь выяснить, изменил ли ты ему со мной. Или тебе совершенно плевать, что ты причиняешь кому-то боль своими поступками. Чёрт, дерьмо, дерьмо. Гарри отпускает стул, кажется, даже не замечая того громкого стука, с которым он приземляется, и делает большой шаг навстречу Луи. Его глаза широко раскрыты, и у Луи становится тесно в груди, хотя всё же удаётся сделать быстрый вдох. «Я не это имел в виду, — хочет сказать он. — И я тогда не знал о твоём отце. Понятия не имел». — Для начала, — тон голоса Гарри резок, — я даже никогда не целовал кого-то другого, пока с кем-то встречался. В отличие от некоторых в этой комнате. Это удар ниже пояса, чёрт возьми. Технически, Луи всё ещё встречался с одной девочкой из класса драмы, когда они с Гарри впервые поцеловались. С одной стороны, та девочка была обычным другом и ничем больше, их отношения, так и не став чем-то особенным, переросли в обычные товарищеские, но с другой стороны, Луи чувствовал себя виноватым. Несмотря на то, что они вовсе никогда не были влюблены друг в друга, она заслуживала кого-то лучше, чем парня, который гуляет налево за её спиной. Ему едва удалось посмотреть ей в глаза, когда на следующий день он расставался с ней. Гарри об этом знает. После этого у них появилось больше послеполуденного времени, которое они могли проводить вместе… Нахуй его. Нахуй. — Ты не можешь винить меня, за эту проверку, — Луи пожимает одним плечом и натягивает улыбку, как ни в чём не бывало. — Ты знаешь, как это бывает, не так ли? Как отец, как… Он не успевает закончить предложение, потому что Гарри вторгается в его личное пространство и крепко хватает за плечи, чуть ли не до боли сжимая их. — Не смей, — говорит он и звучит так сломлено, как будто сами слова приносят ему боль. Луи хочет поцеловать его, пока он не успокоится и не смягчит свой взгляд, пока не будет твёрдо стоять на ногах, не пытаясь ухватиться за пустоту. Так что Луи делает это. Он подаётся вперёд, не оставляя между ними никакого расстояния, запутывает одну руку в волосах Гарри, притягивая его ближе, и грубо целует. Секунду или целую вечность, Гарри не отвечает на поцелуй. Но затем он прикусывает нижнюю губу Луи, а пальцы до боли сжимают плечи. Завтра там будут синяки, чёрт, да, пожалуйста. Луи прижимается ещё ближе, раскрывает рот и шире расставляет ноги, отчего одно из бёдер Гарри оказывается зажатым между ними. Край столешницы остро впивается в спину, и каждый неуклюжий толчок бёдер посылает искры вдоль всего его тела. Господи, он не должен, они не должны, но Луи ни в коем чёртовом случае не сделает ничего, чтобы прекратить это нарастающее возбуждение, ни в коем случае, чёрт возьми. Нет, Боже, даже когда ему понадобится повернуть голову в сторону, чтобы вдохнуть. В мире недостаточно воздуха, чтобы наполнить его лёгкие. Гарри бормочет что-то, похожее на проклятие или имя Луи, практически опьянённым голосом. Именно это побуждает Луи оттолкнуться, используя прилавок в качестве опоры, и попятить Гарри в сторону ближайшего столика, едва успевая удержать его, когда тот спотыкается о перевёрнутый стул. В тусклом свете выражение лица Гарри выглядит таким нуждающимся, и Луи требуется всего мгновенье, чтобы понять, насколько сильно он сжимает его левое запястье. Ох. Значит, Гарри всё ещё это нравится. Он всё ещё любит, когда Луи всё контролирует, любит подчиняться, несмотря на то, что теперь он на пол головы выше и с лёгкостью может поменять их местами, если захочет. Вполне возможно, что именно поэтому у Луи мутнеет в глазах на какое-то мгновение, и он чувствует, как скручивается низ живота. Когда он толкает Гарри на стол, тот легко подчиняется. Его вдохи частые и прерывистые, щёки покрасневшие, а глаза стеклянные. Луи никогда не хотел кого-то так сильно, как его. Так, что кости ноют. Это тянущее чувство внизу спины, переходящее ближе к пупку, ближе к Гарри, напрямую связано с ним. — Гарри, — удаётся произнести Луи. — Хазза, — а затем у него больше не остаётся слов, не остаётся мыслей. Они скорее разрушают друг друга, нежели целуются. Гарри на вкус как апельсиновый сок и пахнет как дом.

***

Прошло уже много лет с тех пор, как Луи последний раз кончал в штаны. Достаточно много, чтобы забыть неприятное ощущение прилипшей влажной ткани к коже. Тот последний раз был тоже с Гарри, Луи всё ещё помнит, как Гарри забрался к нему на колени на заднем сидении автомобиля. Луи подвозил его посреди ночи на машине его матери, и они ехали довольно-таки спокойно под тихо играющую по радио музыку, пока неожиданно не съехали на обочину. Учащенное дыхание в маленьком салоне машины, влажные поцелуи и медленные движения бёдер Гарри. Низкие стоны, Луи, удерживающий Гарри за бёдра. Он хотел держать Гарри в своих руках всю жизнь. Это могло бы быть очень похоже на настоящее свидание, если учесть, что им нельзя было показываться там, где люди могли увидеть, нельзя было просто сходить выпить молочный коктейль вместе. Они пытались избежать вопросов, которые обязательно появились бы, стоило только кому-то увидеть восемнадцатилетнего одиннадцатиклассника и младшего брата его лучшего друга, тусующихся вместе, без видимой на то причины. Секрет, да. Они были маленьким грязным секретом друг друга и никогда не значили ничего больше. Не для Гарри. Гарри. Который внезапно тихо произносит: — Дерьмо. Слово разрушает тишину, повисшую в баре ещё с того момента, когда Луи отпустил запястья Гарри и отступил назад, оба всё ещё тяжело дышали, и Луи обратил внимание на брюки Гарри, где появилось мокрое пятно. Даже когда они оба вернулись к своим делам, Луи не мог не смотреть, снова и снова. Не мог не думать: «Я сделал это с тобой. Даже теперь я всё ещё могу делать это с тобой». — Что? — спрашивает Луи, прежде чем мог бы притвориться, что ничего не слышал. Он всегда слушает, присматривается и обращает внимание. — Ничего, — наотрез отвечает Гарри. Он стоит спиной к Луи, пока переворачивает последний стул, и ладно, прекрасно, пусть забудет, что Луи спрашивал. Только когда Луи смотрит на часы, то понимает, что сейчас они закончили гораздо позже, чем обычно. В промежутках между затянувшимися посиделками друзей Гарри, между спором Гарри и Луи, которые вновь отдались друг другу, беспомощно, неизбежно и отчаянно — между всем этим время пролетело незаметно. Сейчас половина третьего утра, и автобус Гарри, должно быть, уехал ещё пять минут назад. Следующий будет не раньше, чем через час. Да, дерьмо. Это точно. В последние оставшиеся минуты их рабочей смены Луи молчит. Так как благодаря большему опыту работы в этом заведении он назначается ответственным, то перед закрытием двери пропускает Гарри вперёд, боковым зрением наблюдая за ним. Поглощённый темнотой ночи, Гарри не многословен, полностью погружён в свои мысли. Перемещая вес с одной ноги на другую, засунув руки в карманы, он не отрывает взгляда от земли. Ему, должно быть, так же неудобно и неловко двигаться в своих брюках, как и Луи. Луи делает один шаг, затем другой. Он не оглядывается через плечо, когда произносит: — Так ты поторопишься или как? Слова эхом отдаются на пустой парковке. Как только они оказываются за пределами его рта, Луи хочет от них отказаться, спрятать их куда подальше и надеть маску безразличия. — Куда? — спрашивает Гарри. Сейчас он не кажется раздражённым или злым. Просто усталым. Очень, очень усталым. Луи чувствует, как отчаянно нуждается в воздухе. И это правильно. Потому что следующее, что он произносит, это: — К моей машине, куда же ещё. Ты сможешь поспать на диване. — Подожди, ты имеешь в виду… — Пойдём, — резко прерывает его Луи. Всё ещё не потрудившись развернуться, он дожидается звука шагов и только потом продолжает идти. Он старается звучать не заинтересованно, когда вновь говорит: — Только не думай, что я одолжу тебе свою одежду или что-то типа того. Потому что я не буду этого делать. Между ними повисает молчание, слышны лишь звуки шагов в бархатной темноте ночи. А затем, такое тихое, что Луи едва удалось расслышать: — Спасибо. Луи не отвечает. Мимоходом, он открывает дверцу пассажирского сиденья для Гарри, затем обходит машину и садится за руль, отправляя все воспоминания о предыдущих ночных поездах куда подальше. Без лишних слов Гарри садится на своё место, устраиваясь, пока Луи включает магнитолу. Но музыки всё равно недостаточно, чтобы уменьшить бездонную пропасть давящей тишины между ними.

***

Все десять минут езды Луи сосредотачивается на дороге, на том, как пальцы обхватывают руль, и на переключении коробки передач каждый раз, когда это требуется. Или же на том, чтобы не коснуться плеча Гарри, его лица, его губ. Так продолжается до тех пор, пока Луи не паркуется и не глушит двигатель, музыка резко прерывается, и он позволяет себе посмотреть в сторону. Гарри уснул. Он отвернулся от окна, неловко подобрав под себя свои длинные ноги, и тихо посапывает. Слабый свет от фонаря смягчает черты его лица, чёрные как уголь ресницы отбрасывают тень на бледную кожу. Неделю назад Луи бы толкнул его, чтобы разбудить. Неделю назад Луи даже не позволил бы ему сесть в свой автомобиль. «Что, если ему было не плевать? Что, если он был слишком молод и наивен, чувствовал себя преданным, что просто не понял тебя?» Да, а что если? Что, если Зейн прав, что, если Гарри действительно было не наплевать, что тогда? Что, если Луи значил для него больше, чем просто легкодоступный вариант? Они были довольно-таки близки, говорили о своих планах на будущее и своих страхах — о том, как Гарри почти не верит, что ему удастся стать музыкантом, потому что люди думают, что он глупый, и о том, как Луи хочет уехать жить в большой город, об университетской жизни, о том, что чувство долга не позволяет ему оставить здесь свою маму. О том, как их пугает идея сделать каминг-аут, и возможность быть отвергнутыми за то, кто они есть. Никто из них не упоминал, что они значили друг для друга. Луи думал о том, чтобы сказать, конечно же, он думал. Несколько раз он чуть ли не говорил те самые слова, которые отдавались болью в его груди, сильным зудом в костях, когда Гарри касался его или просто улыбался. Это было просто… чёрт, всё это пересиливал страх того, что Гарри будет смеяться над ним. Только Гарри не стал бы этого делать, он был беззаботным, это да, но не был жестоким. Так что, вместо этого, он был бы немного смущён и расстроен, и, может быть, предложил бы прекратить всё это. И тогда… Господи, нет. В последние месяцы перед отъездом Луи в университет они никогда не говорили о том, что с ними будет, просто проводили время вместе. И, в конце концов, этого времени оказалось даже меньше. — Гарри, — Луи старается звучать тихо и мягко. — Хазза, мы приехали. Хазза. Старое прозвище случайно вырвалось, нет никакого способа вернуть свои слова обратно, но это и не нужно. Гарри не просыпается, не ловит Луи с поличным. У него даже дыхание не меняется. Луи медленно наклоняется над промежутком между их сиденьями, настолько близко, чтобы можно было рассмотреть каждую черту лица Гарри в окутывающей их темноте. Он так изменился, по сравнению с тем мальчиком из прошлого, но в то же время есть общие черты, и трудно сказать, где начинается сходство и чем заканчивается различие. Скорее всего, тут и нет особых отличий, и было бы глупо пытаться искать юного Гарри в этом повзрослевшем Гарри. Луи хочет их обоих, хочет всего Гарри, всё ещё или снова, но в то же время он едва знает этого молодого человека, спящего на пассажирском сидении его машины. Если не считать того, что он знает. Он знает, что представляет собой Гарри, знает, как он целуется, как напрягаются его плечи, когда он злится. Его запах, вкус кожи. Как у него появляются ямочки на щеках и морщинки в уголках глаз, когда он смеётся. Луи знает это даже спустя три года с того момента, когда они говорили о проживании в большом городе, обо всех тех ярких возможностях, об университете, дерьмовой стипендии и занимании денег в конце каждого месяца, о том, как далёк ещё Гарри от получения своего диплома… Что ж. Прошло больше трёх лет после этого, и теперь они оба здесь. В Лондоне. Луи проводит тыльной стороной ладони вдоль изгиба челюсти Гарри, слегка надавливая. — Гарри, — тихо повторяет он, позволяя имени раствориться в темноте. Как только Гарри начинает моргать, Луи одёргивает руку. На какое-то мгновение он, кажется, не понимает, где находится. Он не двигается, затем смотрит на Луи и резко выпрямляется, запуская руку в свои грязные волосы. — Извини, — голос хриплый после сна. Ещё более хриплый после сна. — Я не хотел засыпать, извини. Луи кивает, качает головой. Возвращаясь на своё место, он скрещивает руки на груди. — Что ты изучаешь? — и этот тихий момент перед следующим вопросом кажется раскатом грома перед штормом. — Музыку? В конечном итоге ты… Это ты изучаешь? Проходит несколько секунд, прежде чем Гарри отвечает. — Да-а, — он внимательно разглядывает лицо Луи, тот, в свою очередь, совершенно не понимает, что он в нём нашёл, но что бы это ни было, Гарри делает глубокий вдох. — Собираюсь стать учителем после получения диплома, ну, надеюсь на это. Например, в начальной школе. — Ты всегда любил детей, — говорит Луи, и он не знает, почему всё ещё что-то говорит, почему до сих пор смотрит на Гарри и почему Гарри продолжает смотреть на него в ответ. — Любил учить их, объяснять им что-то, пока они не поймут этого. И это правда. Чистая правда. Гарри зарабатывал деньги, занимаясь репетиторством, и две сестры Луи ходили к нему. Пару раз, когда Луи подвозил их, он задерживался в дверном проёме, наблюдая за тем, как Гарри что-то объясняет или рассказывает. Его улыбка была искренней, голос медленным, терпеливым. Дети любили его. Луи тоже его любил. — Спасибо, — говорит Гарри так тихо, что едва можно было расслышать. Он сдвигается на сиденье, поворачиваясь к Луи лицом, весь шум ночного города остаётся неслышимым внутри машины. — Что насчёт тебя? Ты закончил… — Изучать драму и пробоваться в прослушиваниях на все те роли, о которых мечтал? — заканчивает за него Луи. — Почти. Проучился около года, а затем понял, что ничего хорошего из этого не получится. Теперь я почётный студент юридического факультета. Он думал, что Гарри начнёт смеяться, но Гарри этого не делает. Он, наоборот, кажется, переваривает эту мысль у себя в голове несколько секунд, прежде чем кивает. — Думаю, это имеет смысл. Правильное употребление слов и перетягивание людей на свою сторону, да? И, типа. Мне кажется, в суде тоже можно встретить драматические представления. Эти слова заставляют Луи улыбнуться. — Ты насмотрелся «Форс-мажоров», приятель. Это Лондон, не Нью-Йорк. Боюсь, мне не удастся заработать на квартиру в центре города с удивительным видом из окна на всю стену. — Я не единственный, кто насмотрелся «Форс-мажоров», не так ли? — смех Гарри растворяется в темноте, и на мгновенье они просто улыбаются, смотря друг на друга, сердце делает несколько болезненных ударов в груди Луи. Чёрт, как они к этому пришли? Взяв в руку ключи от машины, он вынуждает себя отвернуться. На секунду он закрывает глаза и позволяет себе погрузиться в кромешную тьму, прежде чем открывает дверцу машины и выходит. Прохладный ночной воздух резко окутывает всё тело. Он слышит, как Гарри вылезает из машины следом за ним. Когда он оглядывается через плечо, Гарри зевает и потягивается, отчего его футболка задирается, оголяя плоский живот. Его талия идеально подходит для рук Луи, он бы крепко придерживал его, насаживая на свой член, Гарри изогнулся бы над ним, прекрасной дугой, он бы вздрагивал при каждом движении бёдер Луи и… и Луи нужно выкинуть это из головы, прямо сейчас ему нужно двигаться. Он несколько раз моргает, а затем закрывает машину. Теперь уже засохшее пятно на ткани неприятно трётся о кожу, царапает, и, наверное, у Гарри точно так же. — Ну что, пойдём, — мягко зовёт его Луи и боковым зрением видит промелькнувшую на лице Гарри улыбку. Она, как и следовало ожидать, тут же исчезает, но этого становится достаточно, чтобы заставить Луи ждать, пока Гарри догонит его. Только потом он начинает идти.

***

Диван жестковат, был использован уже четырьмя владельцами, да и вообще он был куплен на барахолке. Они раскладывают его в гостиной, занимая ещё и кухню, которая является неким продолжением гостиной. Но он оказывается всё ещё слишком маленьким для комфортного сна, и Гарри придётся свернуться в три погибели, чтобы уместиться на нём. Взглянув на выражение лица Гарри, Луи понимает, что тот знает это, так же, как он сам: взгляд унылый, нижняя губа закушена. Луи ждёт, когда Гарри что-нибудь скажет, но он этого не делает. Ни сейчас, ни позже. Гарри едва спрашивал что-то у Луи. Почему так? Потому что он не хотел беспокоить или потому что не осмеливался это сделать, боялся, что Луи мог бы сказать ему, убираться отсюда? Вообще-то, единственный раз, когда Луи отказал Гарри, был тогда, когда он попросил его трахнуть. Луи ответил ему тогда обычное, твёрдое нет, потому что не осмелился спросить, хотел ли Гарри, чтобы это был именно Луи или кто угодно. Луи вновь обращает взгляд на его профиль, изгиб его носа, вьющиеся кудряшки вокруг уха. Трудно представить мир, в котором кровь Луи не переполнена этим страстным желанием подойти к нему, притянуть ближе к себе и никогда не отпускать. — У тебя всё ещё есть проблемы со спиной? — спрашивает Луи. Гарри резко выпрямляется, стоя на пороге комнаты, показывая более зрелую неуверенность, в отличие от неуверенности того юного мальчика, которого Луи знал очень хорошо. Это наталкивает его на мысль о том, насколько его эмоции вообще реальны — неужели Гарри научился так хорошо скрывать их? Хотя, даже в свои пятнадцать, шестнадцать лет, он прекрасно справлялся с тем, чтобы убедить в чём-то или намекнуть. — Ты помнишь о моих проблемах со спиной? — то, что Гарри спрашивает об этом говорит само за себя. Конечно же, Луи помнит. Конечно. — Я много чего помню, — отвечает ему Луи и старается звучать менее печально, чем это есть на самом деле. Какое-то время Гарри на него смотрит, просто смотрит. Когда он улыбается, внезапно и неуверенно, это кажется таким неуместным в свете оголённой лампочки, висящей над кухонным столом. — Иногда она меня подводит, — говорит он, и Луи только через секунду вспоминает о самом вопросе. Больная спина Гарри, точно. — Совсем немного. Думаю, именно поэтому я стал таким высоким. — Ну, да. Ты определённо сейчас слишком большой для этого дивана. Чересчур большой, если честно, — Луи качает головой, и это… он что, дразнит Гарри? — Уже не тот маленький мальчик, которого я мог положить в свой карман. Гарри выдыхает что-то похожее на смех и проводит рукой по своим кудрявым прядям, настораживаясь. — Это звучит так непривычно. Правда, непривычно. Да и вообще, теперь ты тот, кто сможет поместиться в карман. Неловкое поддразнивание. Ладно, Луи может это сделать, может притвориться, что они в каком-то роде, возможно, друзья, которые иногда доводят друг друга до оргазма. Он может притвориться, что Гарри не разбил ему сердце на тысячу маленьких кусочков, которые Луи всё ещё пытается собрать воедино. — Слишком плохо, — Луи приподнимает плечо, в непринуждённом жесте, будто собирается пожать им, и протискивается мимо Гарри, направляясь в ванную и проходя мимо как всегда закрытой двери в комнату Зейна. Спасибо, Господи, за это, потому что Луи сейчас не знал бы, как себя вести под вопросительным взглядом Зейна, когда он сам едва понимает, что делает. — Что слишком плохо? — спрашивает Гарри. Где-то минуту он заметно колеблется, но всё же следует за Луи. — Э-э. Думаю, я побуду хорошим хозяином, поэтому предлагаю тебе свою кровать, а сам лягу на диване, — Луи включает свет в ванной, рассматривая своё отражение в зеркале. В глазах плещется некое безумие, уголки губ дёргаются в подобие ухмылки. — Но только если ты не будешь высмеивать мой рост. Размер не имеет значения, Стайлс. Когда Гарри подходит к нему, маленький размер комнаты вынуждает его встать очень близко, и Луи изо всех сил пытается никак на это не реагировать. Он не уверен в том, что делает Гарри, не уверен в том, что сам делает, если не считать того, что это, возможно, было ужасно плохой идеей, но он не хочет останавливаться, в любом случае. — Или, — медленно говорит Гарри, будто пробуя слова на вкус, — мы бы могли поспать вместе на твоей кровати? В смысле. Не в первый раз всё-таки. Вместе. Они бы могли поспать вместе? В тоне голоса Гарри слышится совсем капелька поддразнивания, и когда Луи переводит свой пристальный взгляд с его губ на глаза, их взгляды пересекаются в отражении зеркала. Глаза Гарри широко раскрыты, словно он сам в шоке от предложенной им идеи. «Не в первый раз», — повторяет Луи у себя в голове, и нет, не в первый. Не в том смысле. Не по-настоящему. Но это мог бы быть первый раз без переживаний о том, что их может кто-то увидеть, первый раз, когда им совсем не нужно будет вести себя тихо утром. Луи делает глубокий вдох и чувствует, будто комната расширяется вместе с его лёгкими. Гарри неуверенно улыбается, и Луи поворачивается, желая смотреть на него самого, а не на искажённое отражение в зеркале. — Ну, — Луи говорит тихо, словно раскрывает тайну. — Делиться, значит заботиться, не так ли? Они смотрят друг на друга одну долгую безмолвную секунду. Затем Гарри начинает широко улыбаться и кивать, отводя взгляд, и он такой, чёрт возьми, красивый и стоит так близко. Луи с лёгкостью может коснуться его подбородка, а если откинет голову назад, то сможет и поцеловать. «Это временная слабость», — напоминает он себе. Они сейчас находятся в таком хрупком моменте между ночью и ранним рассветом, которые сглаживают все их ошибки прошлого, создавая из них почти недосягаемые возможности будущего. Ничего не получится, Луи и не должен ожидать, что что-то получится. Он не может себе позволить надеяться на что-то от Гарри. Он уже съезжал на эту дорогу, и, в конце концов, всё закончилось автомобильной аварией. Он купил футболку и всё ещё пытается избежать уголовного наказания. Однажды — значит много раз.

***

Гарри, не дожидаясь разрешения Луи, снимает рубашку и брюки. Такой простой факт, что Гарри сейчас находится в спальне Луи, почти голый, ведёт себя так непринуждённо и комфортно, будто он мог бы принадлежать… Ну блять. Возможность видеть его стройные бёдра — настоящая пытка. Затем Гарри хватается за края своих боксёров, что, очевидно, не предвещает ничего хорошего для здравомыслия Луи. Тут-то он и выпадает из оцепенения. — Ты не будешь спать голым в моей кровати, — уверенно произносит он, прежде чем Гарри начнёт аргументировать это тем, что ношение одежды на публике является общественно принятой формой угнетения. Серьёзно, он даже статистику ведёт. Ну, раньше вёл, по крайней мере. — Но… — начинает Гарри, и Луи вскидывает руки вверх. — Нет. Ни в коем случае. Расстроившись, Гарри хмурым взглядом осматривает своё тело. — Но эти боксёры такие отвратительные? Отвратительные, да. Потому что Гарри в них кончил. Пока толкался Луи навстречу, пока его руки были обездвижены руками Луи, и каждое движение бёдер вырывало из них прерывистые выдохи, Иисус, блять, Христос и святая Богоматерь. Кроме того, боксёры Гарри очень узкие и обтягивающие, отчего остаётся мало места для воображения. Не то чтобы Луи много воображает, не совсем. Благодаря опыту он знает гораздо больше. Чёрт. Просто… чёрт. Есть большой шанс того, что в течение ночи Луи может нечаянно воспламениться из-за сексуального напряжения. Воспламениться из-за сексуального напряжения, ха-ха — именно так Гарри бы пошутил, используя игру слов. «Ты имеешь в виду, побочный эффект? Внезапное озарение? Это ты имеешь в виду?». Учитывая все обстоятельства, Луи тем самым защищает себя, отговаривая Гарри от того, чтобы он снял свои боксёры, которые так опасно низко сидят на его бёдрах. Самозащита, да. Запасной зубной щётки для Гарри у Луи не находится, так что тому приходится чистить зубы указательным пальцем. Он заталкивает его в рот, оттягивая щёки, его глаза блестят. Никто не может обвинить Луи в том, что он наблюдает за ним. У него уходит несколько секунд на то, чтобы взять себя в руки. Игра. Гарри, должно быть, просто играет, чтобы посмотреть, как долго они смогут продержаться до момента очередного срыва напряжённости. Что ж, если это так, Луи отказывается играть. Ставки слишком высоки. Он резко отворачивается и бросает зубную щётку в раковину. — Давай быстрее. Гарри позади него вздыхает, словно хочет что-то сказать, но одёргивает себя. В отражении зеркала Луи видит, как он наклоняется, чтобы прополоскать рот, после чего проводит мокрой рукой по волосам, заставляя пряди торчать в разные стороны. Больше он не наблюдает за Гарри, нет. Он вполне способен отвести взгляд. Обходя его, Луи проходит в свою спальню. Гарри бесшумно следует за ним, теперь уже не настолько уверенно, как было ранее, и останавливается у края кровати, пока Луи устраивается под собственным одеялом. Он словно дожидается разрешения от Луи, и это такой неловкий шаг назад в их прошлое, что Луи отворачивается лицом к стене. Тон его голоса кажется холодным, когда он говорит: — На диване есть одеяло. Ты можешь взять его, потому что мы с тобой точно не будем спать под одним. — Хорошо, — мягко произносит Гарри, он кажется усталым, таким чертовски усталым. Луи тоже устал. Он слушает, как шаги Гарри постепенно затихают в коридоре, прежде чем раздаются снова, и затем тихо скрипит дверь. Когда Гарри залезает на кровать, матрас прогибается под его весом, и каждая молекула тела Луи хочет придвинуться ближе, ещё ближе, пока между ними совсем не останется расстояния. — Спокойной ночи, — говорит он стене напротив. Стена не отвечает, но отвечает Гарри, шепча те же самые слова. — Спокойной ночи, — через несколько секунд, он вновь тихо добавляет: — Спасибо, что разрешил остаться. — Всё в порядке, — вслепую, Луи вытягивает руку, чтобы выключить свет. Некоторое время темнота непривычна, давит так же, как и ёрзание Гарри позади него. Ещё один момент из прошлого: Гарри всегда это делал, ворочался и ворочался, пока не успокаивался и не засыпал. Луи знает о Гарри так много. И в то же время, он не знает о нём почти ничего. Поворачиваясь на спину, он замечает, что между ним и Гарри столько расстояния, что мог бы вместиться ещё один человек. Это значительно отличается от того времени, когда они спали вместе, крепко обнявшись, и это было для них так же необходимо, как дышать. Сквозь открытое окно доносились звуки ночного городка, веяло тёплым летним воздухом. Луи делает глубокий вдох и понимает, что чувствует запах лосьона Гарри после бритья: свежие цитрусы и ваниль. — Всё равно спасибо, — Гарри натягивает одеяло выше, чтобы прикрыть оголённые плечи, щекой утыкаясь в запасную подушку Луи. Веки прикрыты так, что глаз почти не видно в темноте. Они уже пожелали друг другу спокойной ночи, и Луи не знает, почему он просто не может закрыть глаза и заснуть. Он чертовски измотан, но вообще-то не привык с кем-то делить кровать. С Гарри. — Одеяло достаточно тёплое? — спрашивает Луи. Он тут же хочет ударить себя по губам. Чёрт, он произносит это так, будто переживает. — Всё будет нормально, — лёгкий смех Гарри смешивается с нотками усталости в его голосе. — Ты же знаешь меня. Я не замерзаю так просто. «Ты же знаешь меня». — Ага, — глухо отвечает Луи, это, конечно, не совсем можно считать за ответ, но всё же лучше, чем выбалтывание всех его не до конца сформулированных мыслей, воспоминаний и вопросов, большого количества вопросов. Он закрывает глаза. — Тогда спокойной ночи. — И тебе, — говорит ему Гарри. Больше они не произносят ни слова. Луи засыпает под звук громко бьющегося у него в груди сердца и ровного дыхания Гарри рядом. Под его тихие вдохи и выдохи.