Невольница

Така, як ти, Буває раз на все життя, І то із неба. ОЕ

Извечная битва стихий сошла на смену битвам меж людьми. Вода искрится в лучах восходящего солнца, переливаясь всеми цветами, какие есть на земле – от червленого яхонта до смарагда. Шумными брызгами взбивает густую пену, опадает на берег, где разбивается о золотые камни древнего города. Раз за разом. Раз за разом, покуда стоит этот свет. Беснуется ветер. Треплет нещадно темные густые волосы стоящего у кромки воды человека в кольчуге. За спиной его, подобно крыльям, реет по ветру белый плащ, расшитый золотом, с кровавым подбоем. Человек все глядит и глядит на море, будто в нем, в море, заключена вся жизнь. Он замер и ждет. Когда блеснет парус, принеся с собой ту, что обещана ему самим небом. И парус дромона блеснул золотым символом империи на высокой мачте. И полукругом вкруг него шли хеландии и памфилы, отражая солнце в своей белизне. Там, где море смыкалось с небом. В самом-самом начале мира. Сердце князя, колотящееся в груди, торжествовало. А в глубине серых острых глаз были жар и пламень. - Видишь ты то же, что и я, Добрыня? – спросил он глубоким голосом, прозвучавшим громом сквозь шум воды. - Вижу, княже, - отвечал верный Добрыня. Брат Малки. Рабыни, ставшей князю матерью. - Рабичич не слепнет от порфиры, - усмехнулся князь, - вели приветствовать царевну. Оповести людей, что едет невеста их князя. - И они ответят, что едет сестра их царя, - возразил Добрыня. - Но все-таки выйдут к морю. Выйдут. И отдадут почести ей. А значит - равно и мне. Звать людей не пришлось. Те вышли сами. Заполнили берег залива. Несли цветы – в знак любви своей василиссе. Выстроилась на берегу и дружина, сверкая латами. И только князь замер на самом краю, глядя, как спустили челны в залив из дромона. Силился рассмотреть, кто плывет в тех челнах. И чем ближе они подплывали, тем сильнее поднимала в нем голову гордость. Брови его сошлись на тонком, красивом, мужественном лице с темной бородой и лихими усами. Увидел среди людей в челнах молодую женщину с волосами цвета спелой пшеницы в пурпурных одеждах. Лицо ее было опущено долу, но величественным был изгиб ее шеи и царственной - осанка. И, кажется, само море сделалось тише. Шагнул вперед. И вдруг решился. Вошел в воду по колени навстречу челну, из которого вышли гребцы, чтобы вытащить тот на берег и помочь сойти царевне. Сам взялся за борт, наклонил к себе и подхватил на руки женщину. Она тихо охнула и, наконец, подняла на него глаза. Не знал князь, что в этот самый миг решилась его судьба. И судьба всей Руси. Вынес ее на берег. Поставил на землю, и там, где ступила она, сошлись для него все стихии – и вода, и небо, и земля, и солнце, и ветер. И все это стало единой жизнью и благодатью. Анной. Он не видел ни сошедших за ней священников в ярких ризах, ни богатых даров, что вынесли на берег рабы. Он не видел ничего. Только ее. Будто сон, наваждение. Тотчас пожелал стряхнуть его. Ничто и никогда не застилало ему памяти. А теперь он словно не помнил себя. - Я Владимир. Князь Киевский, - голос его звучал гордо и сильно. - Я Анна. Царевна Византийская, - ответила она, не склоняя более головы. Но и его поклона не дождалась. И все еще ощущала жар его рук на своих плечах. Уже не трепетала. Уже не боялась. Покорившаяся и непокорная, она глядела прямо на него, зная, это он – враг ее, хозяин ее, мучитель ее. Варвар. Язычник. Сколько горя он ей принесет?