Невольница

Я чую, як ти мовчиш. Я бачу твою стіну ОЕ

Его облачат в порфиру. Но сделает ли порфира царем сына варвара и рабыни? Анна шла подле Владимира, бросая взгляды на его благородный профиль. Едва дышала. И пыталась унять сердце. Она чужеземка здесь. И он – чужой. И красота его – чужая, тревожная. «Лучше бы мне умереть» - думала Анна на пути в Климату. Тепережде смерти она не желала. Теперь желала лишь удержать дух свой, победить самое себя. И коли ей не дано надежды любить, то следует неминуемо заставить варвара принять себя, как то подобает царице. И в этой схватке, знала она, ей нужны будут и сила, и воля. Но где взять их – в ней, которую приучали к смирению, в которой кротость нрава почитали главной добродетелью. И Анна вспоминала о матери, Феофано. Той, что готова была когда-то противостоять империи. Но с нею были ее дети, ради которых Феофано сражалась. У Анны была только вера ее. И более ничего. «Я буду черпать силы в ней» - твердила про себя царевна, опираясь на руку князя, вводившего ее в стены Климаты. Люди чествовали их, падая на колени, выкрикивая: «Исполайте, деспоте!» И Анна чувствовала,как под ее ладонью напряжена десница русского князя. - На многие лета, владыко, - прошептала Анна, едва разомкнув уста. Князь вздрогнул и обернул к ней свое лицо. - Я знаю, что значит их приветствие, василисса, - ответил Владимир. Он знал такожде, что слова людей обращены к ней – не к нему. Он завоеватель. Пришел и взял эту землю. Пришел и взял эту женщину. Но в силах ли он заставить ее и ее народ принять его как равного? Когда он введет царевну Анну на Гору, когда его дружина склонится пред нею, когда сами воды Днепра примут ее как свою владычицу – примет ли она его? Его, который внушает страх родимичам, вятичам, варягам, болгарам, ятвягам, а теперь и византийцам, ее семье и крову. Его, который всю жизнь поклонялся Перуну. Его, чьи женщины были завоеваны им так же, как и его земли. Он вдруг отчаянно пожелал, чтобы Анна приняла его. Его единого, как он готов был принять единственно ее в своем сердце. Но она шла возле него – спокойная, бледная и холодная. И лишь ветер едва трепал полы ее одежд. И вдруг она замерла на месте. На одно лишь мгновение. Но и того было довольно, чтобы князь проследил за тем, куда устремлен ее взгляд, исполненный боли и тоски. Черные, опаленные огнем, обугленные стены крепости Херсона возвышались прямо над ними. О, как боялась она войти в город и увидеть, что с ним стало. Разоренная Климата – как напоминание о том, что могло стать с Константинополем, откажись она от свадьбы. Что ж, хотя бы жертва была не напрасной. Празднества продолжались весь день. И так отличались от церемоний византийского двора. Дети своих богов, вои бесновались, приводя в ужас византийскую василиссу. Нет, она не дрожала более, не бледнела, слезы не лились из печальных очей блокитных. Она глядела жадно и покорно. И все ее существо отвергало то, что видели ее глаза. Песни дикие, пляски дикие, винопитие и скабрезности на чужом языке, в котором не может быть места красоте и любви. - Ты поклялся, княже, что примешь веру мою. Исполнил ты свою клятву? – спросила Анна, не обращая лица к Владимиру. - Исполню ее, когда время придет, - ровно ответил князь. Вскинулась царевна и заговорила холодно, будто яд, выплевывая слова: - Я могла бы презреть волю брата моего. Никто не заставил бы василиссу делать то, что ей не по нраву. И лишь вера в то, что еду я к христианину, а не к язычнику, заставила меня покориться вам обоим. Так-то ты держишь слово, князь. Владимир гневно сверкнул глазами, но голос его звучал спокойно и сдержанно: - Сказал – сделаю. Видишь их? – он указал перстом на свою беснующуюся дружину. – Нет воинства, в котором князь имел бы иную веру, чем его вои. Они знать должны, к чему призываю их. Но нынче – их ночь. И ты войдешь в мой дом, разуешь меня по моему обычаю, я назову тебя женою пред ними. А после приму и веру твою, и обычай твой. Вспыхнули ланиты ее. И жаром наполнилась вздымающаяся грудь. - Никогда! - выдохнула царевна и вскочила из-за стола. Позднее сидела Анна в своих полатах, прижимая ледяные ладони к горячим щекам, не в силах уснуть. В окна доносились крики и песни чужаков, пришедших из Киева. А она едва не теряла рассудок от боли. Предали. Предали дважды. Родной брат, отправивший ее за море к дикарям-язычникам. И князь-дикарь ненавистный, неистовый, кровожадный. Но отчего именно это, второе предательство причинило ей столько муки? Знала ведь, на что шла. Знала, куда едет. Бежать! Эта мысль билась в ней с отчаянной силою. И царевна сжимала зубы, чтобы не завыть от страха – куда ей бежать? Что будет с несчастной Климатой? И что будет с родным домом, цветущим Константинополем? Все-таки подалась вперед. Упала на колени пред иконою, что привезла с собой к венчанию с князем русским. - Воззри, Боже, на мя, смиренную рабу твою, защити, спаси… Научи, что делать мне. Дай знак. Господи, милости твоей прошу, спасения… Горячо молилась царевна. Но успокоения не нашла.