Дух скал

Это место пес помнит лучше всего в жизни. Когда-то на этих склонах он провожал хозяина, уходящего на ту битву, в которую у пса не было возможности последовать с ним. Огромный камень, украшенным позеленевшими кабаньими головами, появился здесь гораздо позже, как напоминание о долге наследников абвения, но память об этом стерлась раньше, чем украшавшая его когда-то резьба. Пес не слишком любит свой второй облик, но, пожалуй, это правильно, что запомнился людям именно он. Повелитель сидит у основания камня, похожий на потерявшегося бестолкового щенка. Им он, по сути, и был — отдавшим свою верность не тому, наивным и слепым в своей преданности щенком, не знавшим ни ласки, ни участия. Пес подходит к нему медленно и осторожно, словно опасается спугнуть. Но долгое блуждание по Лабиринту истощило Дикона настолько, что, даже услышав мягкую поступь тяжелых лап, он не поднимает головы с колен — только глаза открывает, глядя без страха, лишь с глухой тоской и бесконечной усталостью. Пес опускается рядом, утыкается носом в плечо и пару раз взмахивает хвостом. Дикон несмело опускает руку на его загривок, готовый отшатнуться в любой момент, и проводит ладонью по густой жесткой шерсти. Пес не шевелится, терпеливо ожидая, и, лишь когда Повелитель отводит руку, осторожно перехватывает ее зубами за край рукава и несильно тянет за собой. Дикон откуда-то знает, что, куда бы ни хотел увести его пес, это будет не то, что ему нужно. — Я должен найти монсеньора, — говорит упрямо, пытаясь высвободить руку. Пес отпускает рукав и мотает лобастой головой, словно возражая, но Дикон как-то понимает, что тот хочет сказать. «Его здесь нет». Наверное, он и сам знает это, но не хочет признавать: он уже понял, насколько ошибся, оставив эра, и до безумия желает исправить эту ошибку. Вот только нет того места, куда он так жаждет вернуться: Лабиринт изменчив и никогда не повторяется в своих наваждениях. Дикон с трудом поднимается, опираясь на выступающие кабаньи морды, и упрямо идет прочь, в противоположную указанной псом сторону. Тропа уходит вниз, вдоль ручья. С другой ее стороны — пропасть, притягивающая взгляд и кажущаяся бездонной. Поначалу идти просто, но чем дальше, тем более скользкими от застывшей воды становятся камни, и в один момент, оступившись, Дикон понимает, что падает — в пропасть. И почти безучастно думает, сколько продлится полет и что может с ним стать по его завершении. Громадные челюсти, без труда перемоловшие кости Изначальной твари, бережно перехватывают запястье, удерживая над бездной, и, прежде чем сознание гаснет, Дикон понимает, что впервые в жизни находится в полной безопасности. И улыбается. Первое, что он почувствовал — тепло, особенно острое после холода фамильной скалы. Следом пришли ощущение травы под пальцами и запах дыма. С трудом разлепив глаза, Дикон уткнулся взглядом в оглушающую синеву неба и только тогда понял, что жив. Попробовал пошевелиться и чуть не закричал от боли во всем теле — оказывается, он успел отвыкнуть от этого ощущения. — Лежите, повелитель, — тяжелые ладони легли на плечи, укладывая Дикона обратно. — Ваше тело здорово, но оно помнит, как умирало от пуль и падения. Слова звучали непривычно, смущая слух резким «р» и рублеными гласными, но голосу почему-то хотелось верить. Дикона с трудом повернул голову, чтобы суметь рассмотреть находящегося рядом человека. С первого взгляда он показался ему стариком, но потом это впечатление померкло. Это был очень немолодой, осунувшийся и бледный мужчина, худой до болезненного, но, даже несмотря на это, от него исходило ощущение силы и уверенности. Надежности. Такой же, как от пса, спасшего Дикона из затянувшегося кошмара. — Вы?.. — неосознанная попытка подняться снова закончилась пронзительной, ослепляющей болью. — Ну что же вы… герцог, я прав? — прохладная ладонь легла на лоб, и словно по этому движению боль начала угасать, словно стекая в землю. — Так будет легче, но какое-то время вам лучше полежать и поспать. Послушно кивнув — предчувствие боли отбивало желание спорить — Дикон скользнул глазами по пересекающему щеку мужчины шраму и все-таки закончил: — Вы спасли меня, хоть я и не понимаю, как… Могу я узнать ваше имя? Взгляд серых глаз на мгновение стал задумчивым, потом мужчина улыбнулся: — Там, где мы с вами встретились, меня звали бы Петрос. Но сейчас мое имя — Олаф Кальдмеер. * * * Камни недовольно бормотали под шагами импровизированного конвоя, низко, угрюмо, монотонно. Они чувствовали Повелителя, и его кровь, отравленная нарушенной клятвой, будила их древнюю злость. Дикон смотрел в спину Карвалю и все сильнее сжимал в кулаках поводья, чувствуя, как их гневный ропот сдавливает голову тисками, заглушая даже собственные мысли. Но, если прислушаться, можно было понять, что навязчивый шепот был порожден несколькими голосами. «Предатель». «Глупый мальчишка…» «Не простим!» «Он запутался…» «Нет оправданий». «Его можно спасти». «Клятвопреступник. Глупец. Злодей. Убийца…» Осуждающие, ненавидящие, полные ярости, гнева и страдания голоса оплетали черными лентами, застили глаза, сдавливали дыхание. Они не лгали, и оправдаться перед ними было нельзя: скалы не забыли данных клятв и не простят преступившего их. Только один не корил и не ненавидел. Печальный, сочувствующий, он помогал не сойти с ума, не утонуть во тьме — той, что выплескивали разгневанные камни, и той, что кипела внутри Дикона. В этом голосе была вера, вера в лучшее, что только было в Повелителе скал, и обмануть ее казалось кощунственным. Дикон дернулся, стараясь вырваться из оплетшей его веревками темноты — и проснулся. В нос ударил запах разнотравья и немного — дыма еще чуть тлеющего костра. Пару раз моргнув, Дикон отвел взгляд от качающихся над головой ветвей, чуть повернул голову. И, вздрогнув, сел: на мгновение ему показалось, что рядом сидит большой похожий на волка пес. Переведя дыхание, Дикон потер лоб, с сомнение посмотрел на спящего, привалившись спиной к стволу дерева, мужчину. На пса он не походил совершенно, но отделаться от примерещившегося образа не выходило. Впрочем, так ли он был далек от истины? Правда может прятаться под множеством обликов, так, что и не сразу догадаешься, где искать. Дикон горько усмехнулся, невольно вспомнив, как давным-давно, почти в прошлой жизни валялся в доме монсеньора в лихорадке и жалел, что у него нет собаки. И зажмурился, вспоминая, чем закончился тот сон — или явь? Все слишком смешалось, даже сейчас, оглядываясь, не разберешь, где кошмары ночные сплелись с кошмарами наяву. «Потому что раньше ты был жив»... Как странно, пришлось умереть, чтобы перестать быть мертвым, чтобы увидеть правду сквозь все миражи. Правду о себе — в первую очередь. — Вы совершенно меня не слушаете, Повелитель, — прервал спутанные мысли усталый, но не укоризненный голос. Дикон поднял голову, встретив ясный, пристальный взгляд дриксенца. — Вам нужно спать, а не терзать себя воспоминаниями. — У меня не выходит забыть, — виновато бормочет Дик, отводя глаза. — Даже во сне. — И не выйдет, — это звучало бы резко, если бы не понимание и сочувствие в голосе и взгляде. — Такова участь Скал — помнить. И жить с грузом этой памяти. — И вины, — добавил Дикон чуть слышно. — И вины, — эхом согласился мужчина. * * * От изорванного, пахнущего кровью и прошлым, костюма, в котором его везли из Олларии до Надоров, Дикон избавился с огромным удовольствием, приняв крестьянскую, явно немного не подходящую по размеру, одежду с искренней радостью и благодарностью. В конце концов, после всего строить из себя герцога, тем более в чужой стране, было глупо и даже гадко: от прошлого хотелось малодушно отгородиться, вычеркнуть, вымарать из жизни, так чудесно начатой с нового листа. Вот только совесть не позволяла. Дикону казалось, что все время с пересечения границы Талига после покушения на эра и до этого пробуждения в Дриксен он был пьян и слеп, а тут и протрезвел, и прозрел одновременно. Вот только от ответственности за совершенное, как бы тяжела она ни была, это не освобождало. Еду и одежду господин Кальдмеер принес, пока Дикон спал, и на его вопросы, помрачнев, ответил, что неподалеку, в получасе ходьбы, была деревня, ныне покинутая и разрушенная во время боя. Что за сражение могло произойти в глубине страны, дриксенец не объяснил, только с мягкой улыбкой заметил, что за время своего сна Дикон многое пропустил. Другая, по счастью, обитаемая деревня встретилась им на следующий день пути. Хозяин тамошнего трактира долго кривился, разглядывая то путников, то уверенно врученный Диконом фамильный перстень, явно подозревая странников в краже, но все-таки отдал им двух лошадей. Кони были далеко не линарцы и перстня все же не стоили, но о таком невыгодном обмене Дикон не сожалел ни капли. Сироте из деревни чужой фамильный перстень без надобности, а вот без лошадей дорога рисковала затянуться. Куда они держат путь, Дикон не спрашивал – не видел необходимости. Он снова чувствовал себя мальчишкой, только что покинувшим родной замок, вот только впереди была не серая тоскливая громада Лаик, а совершенно неизвестная страна, и смотреть на нее Дикон не уставал. Ровно как и говорить с Олафом, который охотно отвечал на вопросы и нередко первым заводил беседы. Он оказался совершенно непохожим ни на одного встреченного Диконом до этого человека, разве что на Робера, совсем немного и неуловимо. Когда в небе появились чайки, Кальдмеер на мгновение придержал коня, приветливо глядя на крикливых птиц. Дикону даже показалось, что его мимолетная улыбка была почти мечтательной. Море Дикон сначала услышал — оно мерно рокотало, словно дыша, по ту сторону холма, на который взбиралась дорога. На его вершине Дикон невольно придержал коня, широко распахнутыми глазами глядя на разбивающиеся о прибрежные валуны волны, лижущие пологий песчаный берег пенные языки, на уходящую к горизонту водную гладь. Он всю жизнь думал, что море — синее, но сейчас перед ним была зеленовато-серая, холодная пустошь под пасмурным небом, непохожая ни на что, виденное до сих пор. — Шторм идет, — заметил Олаф, поравнявшись с ним. — Вы впервые видите море, Эрих? Имя все еще казалось чужим, но Дикон напомнил себе, что теперь оно принадлежит ему, и после мимолетного промедления отозвался: — Я представлял его себе совсем иначе, господин Кальдмеер. Олаф понимающе кивнул. — Оно бывает разным. Ты увидишь. Пока еще они говорили на талиг, но скоро родной язык придется оставить, так же, как и имя. Поэтому, пока есть возможность, Дикон задал вопрос, который на дриксен не сможет произнести еще долго: — Как какая-либо страна может приписывать себе его? Оно такое… чуждое, как им может вообще кто-то владеть?.. Это словно сказать, что владеешь бесконечностью и пустотой одновременно, казалось ему. Кальдмеер улыбнулся, но не насмешливо и пренебрежительно — понимающе и ободряюще. — Люди таковы, что, будь их воля, присвоили бы себе весь мир без остатка. Что же до моря… — Олаф задумчиво, почти нежно глядит на набегающие на берег волны, — когда ты узнаешь его, поймешь, что не море принадлежит людям, а люди — ему. Ночью во сне Дикона дышало море — и никакие воспоминания его не тревожили. А на следующее утро впереди показался большой город, стоящий в излучине реки — цель их пути. У городских ворот их встретили. На лицах военных в иссиня-черных мундирах было написано безмерное удивление и смятение, будто они не могли решить, что будет правильней: открыть огонь на поражение или отдать честь. Дикону стало любопытно, чем вызвана такая странная встреча, но Олафа такой прием, казалось, ничуть не смутил. Как ни в чем не бывало, он обратился к офицеру: — Рад видеть вас в добром здравии, лейтенант Хайнце. Рискну предположить, что, если морскую пехоту поставили на охрану ворот, дела идут не слишком радостно. Прошу, проводите меня к бургомистру. Лейтенант помедлил, вытянулся по стойке смирно и отдал честь. * * * — Ваше возвращение весьма неожиданно, — бургомистр спускался на встречу по ступеням, улыбаясь светло и радушно, словно не осужденного адмирала встречал, а родного брата. Впрочем, Олаф был не меньше рад встрече. — Вы совсем не изменились, Штефан, как и город. Признаться, услышав новости, я опасался худшего. Уважаемый господин фок Урслер только вздохнул, жестом приглашая следовать за собой. Олаф оглянулся на разглядывающего приемную Городского Совета со старательно выказываемым любопытством простолюдина Дикона: — Подождите меня здесь, Эрих, — и, дождавшись понимающего кивка, обратился к сопровождавшему их Хайнце: — Прошу вас, лейтенант, составьте компанию моему спутнику. — Как прикажет адмирал, — отчеканил офицер. Фок Урслер тихо рассмеялся. — Вас здесь очень не хватало, Олаф, — заметил, когда они поднимались в его кабинет. Вздохнул. — Ситуация не самая приятная. Фридрих был тем еще паразитом, которому плевать было, что фрошеры косяками гуляют мимо нашего берега, как на параде. Но он хоть не мешал, хотя ревизоры его раздражали... Марге же прислал своего «наместника» и попытался установить свои порядки. Как понимаешь, это не понравилось ни барону, ни военным, ни горожанам. Мы этого умника быстро спровадили, он нам нужен, как елда на лбу... Гнусью какой-то от них несло. Скверное ощущение, — бургомистр передернул плечами. — А адриановцы после того, как мы эту делегацию за ворота города выставили, молебен такой завели, с шествием, будто самого Леворукого выпроваживали... — А Ротфогель? — с тревогой уточнил Олаф, внимательно выслушав Штефана. Тот вздохнул. — Как ставленников Фридриховых вытурили да «Глаубштерн» сожгли в гавани, вроде успокоились. Одна польза от этого вскочившего, как фурункул на причинном месте, Марге — гвардия туда так и не выдвинулась. Моряки было хотели все оставшиеся суда туда вести, на подмогу. Помедлив, бургомистр в сердцах признался: — Очень хорошо, что ты вернулся. Очень вовремя. Хотя, признаюсь, мне этот поступок кажется неоправданным риском. — Я лишен титула и звания и приговорен к повешению, — Олаф горько усмехнулся. — И все-таки я хотел бы помочь, если смогу. Фок Урслер покачал головой. — Будь моя воля... Но, сам понимаешь, я не могу решать такие вопросы. — Понимаю. Но у меня были основания считать, что барон моему неожиданному визиту не обрадуется. — Я поговорю с ним, он тебя примет, — кивнул Штефан. — Думаю, они принял бы тебя в любом случае. Положение тяжелое, хоть мы и держимся. — У меня к тебе будет еще одна просьба. Тот юноша, с которым я прибыл... — Твой сын, да? — понимающе улыбнулся бургомистр. Олаф чуть качнул головой, печально улыбнувшись. — К сожалению, нет. Он сирота, я встретил его недалеко от не то разрушенной во время столкновения с отрядами Марге, не то разграбленной мародерами деревни. — Может статься, и то, и другое... — горько вздохнул Штефан, — у «китовников» понятий о чести немного, они поступают, как им Леворукий нашепчет. — Если… решение относительно меня будет тем же, что и на суде, я хотел бы знать, что с мальчиком все будет хорошо. Бургомистр задумчиво постучал по столу пальцами, нахмурившись, словно перебирал варианты. — Солдатом в наше время быть опасно, но в их числе он точно не будет голодать. Да и в сложившейся ситуации наш гарнизон не откажется от пополнения, — задумчиво произнес он, оценивающе глядя на Олафа. — Помнишь полковника Энгеля? — Кавалерия? — Кальдмеер кивнул. — Достойный человек. Ты думаешь, он согласится принять Эриха? — Ну, в седле твой парень держится вроде неплохо. Да и тебе в этом городе мало кто откажет в такой мелочи. — Штефан улыбнулся и поднялся. — Я отправлю людей к нему и к барону. А пока… как ты смотришь на обед? * * * После приговора у Олафа в Метхенберг не осталось ни дома, ни имущества, поэтому костюм к аудиенции пришлось принимать в дар от Штефана. Обещать вернуть ему уплаченные портному за спешку Кальдмеер не стал — еще неясно было, представится ли ему такая возможность. Одного из семнадцати великих баронов Дриксен Бернда фок Йенса Олаф встречал лишь пару раз: и в Метхенберг, и на придворных приемах Эйнрехта он бывал лишь изредка и больше интересовался вопросами хозяйства и управления своего удела, чем политикой. Однако после смерти кесаря Готфрида вольно или невольно вспомнил, что приставку «великий» к титулу его род получил не просто так: именно семнадцати баронам предстояло решать, кто следующим оденет кесарскую корону. После бунта Марге же они стали практически единовластными правителями своих баронств, что, судя по хмурому лицу встретившего Олафа в просторной приемной городского поместья Йенса, устраивало далеко не всех. Случись подобная нынешней ситуация лет двести назад, и кесария вновь бы превратилась в свору грызущихся между собой земель, как это случилось в начале круга. Но ныне кесарская власть устраивала всех — интриги и подковерные игры пришлись знати по вкусу куда больше грязных междоусобиц. — Вот уж не думал, что доживу до такого, — проворчал барон Йенс, почесывая русую с проседью бороду, оценивающе разглядывая замершего навытяжку перед ним Олафа. Усмехнулся, махнул рукой в сторону кресел. — Садитесь, господин Кальдмеер, поговорим. Не людям нашего возраста вести беседы на ногах… Хотя вы, конечно, моложе. Взмахом руки заставив собравшегося было ответить по правилам этикета Олафа, барон буркнул, что они здесь не расшаркиваться друг перед другом собрались, и сел в кресло, внимательно следя, как он устраивается напротив. — Думаю, ты сам прекрасно понимаешь, какой бардак творится в стране. Я верю, что братья кесаря в состоянии исправить случившееся, дай только время, но времени, как раз таки, и нет. На пороге осень, а побережье в нынешнем его состоянии без проблем эту зиму не переживет. А я больше всего не люблю, когда в моем баронстве проблемы, — веско закончил фок Йенс и нахмурился. Стукнул кулаком по подлокотнику. — И армия, и флот присягали кесарю, а не какому-то худосочному «вождю варитов», — барон неодобрительно поморщился, словно этот титул оставил после произношения какой-то особо отвратительный привкус. — Последним кесарем был Готфрид, о регенте теперь и поминать сложно, о мертвом-то... Добра от него, конечно, мои владения не видели, но и бед особых до бунта не предвиделось. А там, глядишь, и Бруно на границе развязался бы да приструнил Неистового. Теперь же Леворукий знает, что происходит со страной. Барон замолчал, вздохнул. Сложил руки на животе и внимательно посмотрел на Олафа. — Тебя бы мне, господин Кальдмеер, следовало бы запереть в подземелье ближайшего форта до решения кесаря на твой счет. Но, на твое благо, ждать мне распоряжений неоткуда, придется решать самому. Олаф почтительно склонил голову, ожидая вердикта. — Вернер, суди его Создатель, опочил, а назначенного им вице-адмирала ты видел? Нет? — барон усмехнулся в бороду. — Способный он или нет, не мне судить, ему бы только флот в линейные баталии водить, а у нас и флота нет, и в адмиралтействе бардак. Так что выбора у меня нет. Ты примешь обратно свое звание. Олаф нахмурился, опустив взгляд на сцепленные в замок руки. Хотел ли он этого? Да. Но вот имел ли право?.. Как он тогда сказал Руппи? «Законы — не все. Есть удача, и есть нечто большее». Он не помнил тогда, но верил в эти слова, и снова оказался прав. Что бы ни говорила Оставленная, это расплата: осознавать, как хрупки человеческие жизни. Понимать, что, что бы ты ни делал, не можешь их спасти. Тогда, на «Селезне», когда все, казалось, потеряло цель, Олаф сказал, что не вправе был вести за собой флот. Олаф мог бы сказать, что не дано ему спорить с судьбой, но разве не сам, забыв о своей природе, отдал всего себя морю, научился ловить парусами ветер? Разве не прикоснулся к тому, что вечность назад казалось чужим, непонятным? Наверное, он не вправе был менять Скалы на море, но оно не спрашивало его мнения. Волны эгоистичны и никогда не отдают то, что взяли. Олаф не мог даже предположить, вырвет ли Лабиринт голос моря, поселившийся в сердце, развеет ли песню ветра в ушах. И не хотел проверять, пока не хотел. — Ты сомневаешься? — уточнил барон, с интересом следя за лицом Олафа. — Зря. Я сказал, что у меня нет выбора, но его нет и у тебя. Кроме адмирала Кальдмеера то, что осталось от Западного флота, вести некому. «Кроме вас, некому...» Никто другой не примет этот груз вместо него. А, значит, у него действительно нет выбора. Ведь он же хотел исправить свою ошибку?.. — Ваше доверие — величайшая честь для меня, — Олаф склонил голову. — Я присягал кесарю и Дриксен, и, что бы с тех пор ни произошло, об этом не забыл. Я принимаю это звание и эту ответственность, и клянусь выполнить свой долг. — Ну то-то же, — барон усмехнулся. — О том, что будет с тобой потом, судить новому кесарю. Если сумеешь навести тут порядок, я буду ходатайствовать перед ним за твое оправдание. Вместе со всем побережьем. * * * Бруно смотрел хмуро и неприветливо, однако Руперт не ожидал ничего иного. Глупо было полагать, что после всего сделанного его встретят с распростертыми объятиями. Однако он не сожалел и не раскаивался ни в одном шаге или слове, и за каждое был готов ответить, пусть результат и оказался далеким от его желаний. — Признаться, я меньше всего ожидал получить вас от фрошеров, — неодобрительно бросил Бруно после приветствий. Короткое «опять» осталось непроизнесенным, но Руперт и без него чувствовал себя так, словно заглянул в прошлое. И пусть на этот раз не было ни белых салфеток, ни чужих ушей, а за окном не конец зимы. Да и цель впереди куда более туманная. — На этот раз я без своего адмирала, — замечает Руперт еще одно отличие. Чего уж тянуть кота за хвост, об этом все равно придется говорить. — Положим, это меня не удивляет, — проворчал Бруно, вызвав глухое раздражение: на то ли, как самоуверенно звучат для него эти слова, или на то, что Бруно словно лучше знал Олафа и ожидал такого исхода. — Однако, ваши действия не могут не вызывать удивления. Какой смысл было покидать кесарию после того, как Кальдмеер был спрятан в самом, признаюсь, непредсказуемом месте? Право, вернись вы в Фельсенбург после этого... — Бруно пренебрежительно повел рукой, подбирая слово, не замечая возрастающего недоумения Руперта, — ...представления в Эйнрехте, было бы куда меньше проблем и вопросов. — С чего вы взяли, что я мог вернуться в поместье? — как можно более бесстрастно осведомился Руперт. Бруно делает вид, что осведомлен о произошедшем, но на деле тычет пальцем в небо. Это злило, но графу Фельсенбургу надлежит держать себя в руках в любой ситуации. Повторять зимние ошибки и выказывать свои чувства Руперт был не намерен. — Оставьте, — фельдмаршал поморщился. — Сложись все иначе, вам пришлось бы многое объяснять в совсем иных условиях, однако депеша из Метхенберг пришла как нельзя вовремя. Депеша? Метхенберг? Руперт понял, что потерял не то что контроль над ситуацией, но и нить разговора, потонувшую в бессмысленных речах Бруно. — Господин Кальдмеер подробно изложил все произошедшее после назначенной даты казни и выразил уверенность, что ваше пребывание в Хексберг не более чем последствие неудачного стечения обстоятельств, а не умысел. Осознав, что смотрит на Бруно как на выходца или заговорившую носовую фигуру, Руперт поспешно отвел взгляд. Фельдмаршалу незачем было лгать, однако его слова никак не могли быть правдой. Руперт точно знал, что адмирал остался в Хексберг, в компании Гудрун и, задери ее кошки, Эсператии. Да и пожелай он, даже покинув город одновременно с адъютантом и каким-то чудом сумев пересечь границу, Кальдмеер бы просто не успел! — Хотя, должен признать, — продолжил говорить Бруно, внимательно глядя на Руперта, — ваш отвлекающий маневр удался с лихвой: даже наши прознатчики в Хексберг клялись, что господин Кальдмеер вместе с вами гостит у вице-адмирала Вальдеса. Подавив отчаянное: «Так и было!» — Руперт, с трудом сохранив на лице выражение учтивое и отстраненное, постарался выдать вымученный оскал за польщенную улыбку. — В мои планы не входила остановка у фрошеров. Я думал увести зафрахтованное судно на северное побережье, запутать след, однако нас перехватили. Бруно кивнул. — Именно так и предположил адмирал Кальдмеер. Руперт с легким удивлением посмотрел на фельдмаршала. За весь разговор он первый раз назвал Олафа прежним званием и, кажется, был несколько раздосадован своей оговоркой. — Мне следует вам сообщить, — не дожидаясь вопроса, продолжил Бруно, — что решением баронов Йернса, Цвейбрюка и Хайнеманна господин Кальдмеер временно восстановлен в звании адмирала цур зее до момента избрания нового кесаря. Это были слишком хорошие новости, чтобы Руперт поверил в их реальность. Все было словно во сне: Олаф в Метхенберг, Олаф принял командование флотом при поддержке трех великих баронов Дриксен. Три барона западного побережья! Воздержался только Хохвенде, что было более чем понятно. В шатер заглянул солдат. Вытянулся во фрунт и торопливо оттарабанил, словно боясь позабыть половину слов на ходу, что прибыли некие важные гости, желающие непременно лицезреть фельдмаршала. Внимательно выслушав доклад, Бруно жестом отпустил посыльного и встал. — Боюсь, нашу беседу придется закончить позже. Руперт не мог сказать, что это его расстраивало, однако еще оставался вопрос, который он хотел бы решить. — Я могу взглянуть на письмо адмирала?.. — Прошу, — после минутной заминки Бруно извлек письмо из стопки бумаг и с легкой неохотой передал в руки Руперта. — Я вас оставлю. Руперт уже не обращал на фельдмаршала внимания, торопливо разворачивая бумагу. Бросил первый взгляд на строчки и обреченно выдохнул: этот почерк он знал, знал лучше всего на свете. Это не могло быть правдой, но было ей. Так подделать почерк Кальдмеера не мог никто. Однако, чем больше вчитывался Руперт в строки депеши, тем больше росло его смятение и непонимание. Если все, что касалось освобождения адмирала и его вывоза из столицы, полностью совпадало с реальностью, то дальше послание Кальдмеера начинало лгать, но, надо признать, делало это более чем правдоподобно и убедительно. Спрятать адмирала на суше, неподалеку от города его детства, в то время как вся королевская рать будет прочесывать побережье и искать зафрахтованный кораблик — такое Руперту в голову не приходило, но, вот же черт, могло ведь и сработать! Впрочем, теперь ему нужно было исходить из того, что это был его план, и план удачный. Однако, как, во имя Создателя, Олаф переместился из Хексбег в Метхенберг, Руперт никак не мог представить. Впору начать сомневаться или в своем здравомыслии, или задуматься о сумасшествии мира… Полог шатра снова качнулся, пропуская, как показалось Руперту, вернувшегося Бруно. Увлекшись размышлениями и слепо уставившись в ту точку письма, где адмирал высказывал свои предположения касательно обстоятельств попадания адъютанта к фрошерам, Руперт свою ошибку заметил не сразу. — Я теряюсь в догадках, что так повлияло на ваши манеры в худшую сторону: служба на флоте или долгое общение с талигойцами, — неодобрительно и высокомерно сказала вошедшая, и Руперт чуть не выронил бумаги от неожиданности. Начавшиеся сюрпризы заканчиваться, по-видимому, не собирались. — Бабушка? — Руперт встал, растерянно глядя на герцогиню Элизу. — Я просчиталась, не взяв в расчет твое упорство и верность, — заметила она, но осуждения в голосе не было, и это чуть успокоило Руперт. — Однако, все к лучшему. Побережье теперь в надежных руках, и я бы слукавила, сказав, что не рада этому. — Позвольте мне... — Нет. Ваши пути уже разошлись, Руперт. Вы больше не лейтенант флота. Вам пора вступить в игру как графу Фельсенбургу. * * * Царапина на подбородке чесалась жутко. Полковой лекарь велел смазывать ее кошмарно воняющим бальзамом, чтобы не воспалилась. Дикон указание выполнил и теперь мужественно старался не дышать носом, но занимал его исключительно недавно полученный темно-синий мундир кавалерии, ворот которого оказался перепачкан кровью. Хоть полковник и посмеялся над озабоченностью Дикона, сказав, что из боя нельзя выйти, как с приема, не запачкав одежды, но мундир все равно было жаль. Он был почти символом того доверия, что оказали Дикону господин адмирал Кальдмеер и полковник Энгель. Хорошо хоть чужая сабля, рассекшая подбородок, не достала до груди. Раны заживут, а вот с тканью это не работает… К тому времени, когда полк вернулся в Метхенберг, пятно уже засохло, да и обнаружил его Дикон не сразу, только когда снял мундир, собираясь чистить своего Канта. Но, в целом, царапина и пятно после первого боя новой жизни – мелочи. «Китовников» от главного тракта на Ротфогель удалось отбросить и, хоть сейчас почти все сообщение между городами шло по морю, это было неплохим подспорьем для организации дальнейшего продвижения вглубь страны. Полковник Энгель полностью поддерживал инициативу командующего гарнизоном Ротфогеля, выдвинувшего предложение двинуться на соединение с северным ополчением, загоняя «китовников» обратно в столицу, из которой они расползлись, как зараза, по всему центру страны. Ждать перемирия и подхода войск фельдмаршала Бруно не хотелось никому — один Создатель ведал, когда его заключат, и сколько оно продлится. Боя Дикон ждал, как праздника. Сражаясь, он чувствовал себя на своем месте. Получив по ходатайству адмирала цур зее назначение в кавалерию, да еще и не солдатом, а порученцем полковника, Ричард, конечно, обрадовался, но куда больше ему было неуютно на новом месте. Товарищи по службе глядели на него с высокомерием, явно считая недостойным места выскочкой. Интересно, как вытянутся их лица, когда представится случай показать, что он знает побольше их… Дикон тряхнул головой, нахмурился. Это были неправильные мысли, которые следовало оставить в прошлом вместе с болезненной гордостью герцога. Здесь, в Дриксен, он обычный деревенский мальчишка, не умеющий толком даже читать, даром, что буквы все знакомы: на дриксен они складывались в слова совершенно иначе. И хорошо еще, что никто не обратил внимания на неразговорчивость и талигойский акцент — интересно, сколько придется его изживать?.. По всему выходило, что до прочих порученцев Дикону еще очень далеко. Да и не могло быть иначе: деревенский сирота Эрих и подумать не мог о том, чтобы в чем-то бросить вызов дворянским сынкам. Для него и землеописание должно быть в новинку, а Дидерих — казаться напыщенной нелепицей. Фыркнув, Дикон еще раз осмотрел ворот и, вздохнув, развесил мундир на спинке стула. Сел за стол и, с трудом сдержав порыв почесать-таки зудящий подбородок, потянулся к оставленной книге и наполовину исписанному листу бумаги, на который выписывал непонятные слова. Первые страницы для тогда едва-едва умеющего связать два слова на чужом языке Дикона были кошмаром. К счастью, тогда у господина Кальдмеера находилось свободное время, которое он полностью посвящал обучению бестолкового воспитанника: объяснению грамматики, разъяснению значения непонятных слов и демонстрации правильного произнесения сложных. Как он справился бы без этого, Дикон не представлял… Впрочем, без Кальдмеера ему и не пришлось бы сталкиваться со сложностями дриксенского языка. Дикон только-только добрался до конца страницы, к своей гордости, ни разу не опустив перо в чернильницу и не заглядывая в листок с подсказками, как в дверь постучали. На пороге ждал Олаф, еще не снявший мундира, а, значит, только что возвратившийся из адмиралтейства. — До меня уже дошли слухи о проявленной вами доблести в стычке с силами бунтовщиков, — с теплой улыбкой пояснил Кальдмеер свой визит. Улыбнувшись в ответ, Дикон покачал головой: — Это преувеличение. Все сражались одинаково храбро. — В этом я не сомневаюсь. Присев за стол, Кальдмеер потер лоб, устало прикрыв глаза. — Мне скоро придется уйти в море. Признаться, я этого жду, но, боюсь, к моему возвращению ваш полк покинет Метхенберг. — Если вы хотите, я останусь, — не задумываясь, предложил Дикон. Олаф мягко улыбнулся. — Я признателен тебе за это предложение, но вам пора руководствоваться своими желаниями и поменьше оглядываться на других. Тем более, полковник на вас рассчитывает, и мне было бы совестно лишать его вашего общества. Ричард опустил глаза, неловко улыбаясь. Ему уже казалось, что он ляпнул какую-то глупость. Словно почувствовав это его настроение, адмирал мягко положил ладонь на его плечо, ободряя. — Я был бы рад, если бы вы остались здесь, в Метхенберг — это было бы куда безопасней для вас, Эрих. Но я не вправе просить вас об этом: вам нужно двигаться вперед, искать свое место и свою судьбу. Дикон кивнул и с благодарностью посмотрел на Кальдмеера. Это было… странно, раз за разом встречать не требующую благодарностей заботу, поддержку и искреннее участие. Всю жизнь Дик делал то, что, как ему говорили, должно, повторял осознанно и неосознанно за матушкой, Штанцлером, Альдо, даже Вороном, но никогда и никто не думал о нем, не спрашивал, чего хочет он сам. — И все-таки есть дело, которое нам нужно решить до моего отплытия, — Олаф устало вздохнул. — У нас осталась только осень этого круга. Когда начнутся четыре месяца межцарствия, мир должен быть в равновесии, или мерцающие огни затмят истинный маяк, и куда это приведет, ведомо лишь абвениям. — Значит, нам нужно закончить войну, так? — Дикон нахмурился, махнул рукой, — и вашу, с Талигом, и нашу с «китовниками»? — Не только, — Кальдмеер поджал губы, серьезно глядя на него, и тому показалось на мгновение, что серые глаза вспыхнули янтарной желтизной. — Их четверо, всегда четверо, навеки четверо… Размеренные, почти певучие слова всколыхнули память, и Дикон закончил, не задумываясь: — Но сердце должно быть одно. — Этого сердца Кэртиане не хватает, — кивнул Олаф, наградив Дикона мимолетной одобрительной улыбкой. — Королева Холода хранит Лабиринт и смерть, но живым нужен их король. — Но Ракан… — Дикон дернул плечом и нахмурился, вспоминая Альдо. — Он ведь мертв. — Вы вспомнили не о том человеке, Повелитель, — мягко поправил его адмирал. — Тот, кому вы присягнули и кого предали, сами того не понимая, блуждает там же, где я нашел вас, но дорога назад для него не закрыта. Дикон замер, холодея от понимания, до боли сцепляя пальцы и глядя на Кальдмеера почти испугано. Все, совершенное и сказанное, встало на свои места, и стало жутко — от своей слепоты и глупости больше всего. — На суде я… — язык не слушался, а слова разбредались. Только перед глазами были неузнаваемые, пустынные горы Надора и лица сестер. — Они погибли из-за того, что я… Даже плакать сил не хватало, да и какое право он, убийца, клятвопреступник, имел право плакать по ним?.. Дикон не заметил, когда адмирал подошел к нему, только его вдруг обняли, успокаивающе, ободряюще. — Не нужно корить себя. Вы верили в свою клятву и были верны тому, кого считали своим господином, до самого конца. Никто не мог знать всей правды. Вы не в ответе за слепой рок, разрушивший Надор. — Но ведь я… — Нам никогда не дано знать наверняка, чем обернутся наши слова и клятвы. Но это не значит, что мы должны молчать. — Голос Кальдмеера звучал твердо и почти властно, он возвращал утраченную было опору. — Если вы чувствуете свою вину, бессмысленно корить себя. Нужно пробовать исправить ошибку… или искупить содеянное. Дикон кивнул: — Я постараюсь… нет, не так. Я сделаю все для этого. Олаф мягко улыбнулся, отстранился. А Дикон вдруг понял, чей голос слышал тогда, во сне о прошлом, кто помог ему проснуться. — Прошлого не исправишь, — тихо, с затаенной болью сказал Кальдмеер. Опустил глаза, словно вспоминая что-то далекое. Дикон вздохнул и закрыл лицо ладонью. Только переведя дыхание, нахмурился, спросил: — Но монсеньор?.. Вы сказали, он в Лабиринте, но, сколько я ни искал его, все было бесполезно. — В этот раз с вами буду я, а, значит, его миражи не будут иметь над вами власти. А путь нам укажет клятва, до сих пор связывающая вас. Дикон рассматривал свои руки и мог лишь надеяться, что не выглядит испуганным. От пребывания в Лабиринте остались лишь смутные, тревожные воспоминания, в которых причудливо исказившаяся реальность смешивалась с тем, чему найти объяснений и толкований он не мог, но одно он понимал точно: возвращаться туда ему очень не хочется. Впрочем, не менее четким было осознание: он не откажется. Потому что некоторые долги нельзя оставлять без оплаты, а некоторые клятвы не стирает даже смерть. Тем более — клятвы нарушенные. — Что мне нужно сделать?.. Кальдмеер иронично улыбнулся. — Всего лишь зажечь свечу. — Лабиринт — еще не смерть, — Олаф смотрел на огонек свечи, напряженно сведя брови. — Он только открывает ворота к ней. Испытывает и судит, бесстрастно и жестоко. Но из него можно найти и путь назад, как тот, что я показал вам. Свеча заняла свое место в северной вершине квадрата, в центре которого на столе стояла в глубокой чаше еще одна, незажженная, пятая свечка. — Четыре огня — четыре Повелителя, хранящие равновесие, — пояснил Олаф внимательно следящему за ним Дикону. — Попробуйте зажечь пятую. Огонь жадно облизывал воск, фитиль потрескивал, опаляясь, но огонек разгораться не желал. Поджав губы, Дикон вопросительно посмотрел на Кальдмеера. — Подайте руку, — попросил тот. Осторожно прочертил ножом неглубокую царапину на протянутой ладони, сжал ее в кулак, заставляя несколько капель крови упасть в чашу с капризной свечой. Тихо, успокаивающе сказал: — Ничего не бойтесь. Это будет только сон. Один из тех снов, которые можно забыть на рассвете. Дикон заметил, как, вздрогнув, с шипением погас за спиной адмирала огонек северной свечи, и провалился в знакомую темноту. * * * Наверное, когда-то здесь было аббатство, высокое и величественное, но ныне остались лишь колонны, тянущиеся вверх на головокружительную высоту, окруженные стеной этажа в два максимум. Густые заросли скрывали проход внутрь, но, стоит Дикону прикоснуться к шершавому, чуть влажному камню стены, он понимает, словно по безмолвной подсказке, куда следует идти. Замирает, всего лишь на мгновение, перед чернотой провала, заменяющего вход, но все-таки ныряет в него, как пловец в ледяную воду, задержав дыхание. По ту сторону по кругу стоят те самые колонны, светлые, словно костяные, а пол ровный, только в центре круга рассечен трещиной, похожей на хищный оскал. Дикон останавливается на самом ее краю, пытливо вглядываясь вниз, в черную бесконечную пустоту. Поднимает голову и видит по другую сторону внимательно наблюдающего за ним Рокэ, сидящего у одной из колонн. — Юноша? Вот уж кого меньше всего ожидал увидеть здесь. Видимо, грехи мои столь велики, что даже смерть не избавит от вашей компании, — Ворон смеется, и на какое-то мгновение кажется, что он сошел с ума. Ричард замирает нерешительно, сердито хмурится, пронзительно глядя на своего монсеньора, словно пытаясь углядеть в нем что-то. — Ну и что вы смотрите на меня, будто впервые увидели? — Алва скрещивает руки на груди, насмешливо и выжидающе наблюдая за бывшим оруженосцем. — Из нас двоих вы больше похожи на призрака. Чего вы хотите? В полумраке пещеры ли, залы ли Ричард и вправду выглядит тенью, не живым человеком. Такой тенью, какой бы он и стал после бесплодных блужданий по изменчивым, полным обмана дорогам выпавшего ему посмертия, прежде чем раствориться во мраке Лабиринта, погрузившись в небытие. Медленно и осторожно Дикон обходит провал, не отводя глаз от монсеньора, терпеливо ждущего ответа. — Я ничего не хочу от вас, — отвечает он наконец, останавливаясь в паре шагов от Алвы. — Поразительно. А как же вас тогда сюда занесло? Только не говорите, что соскучились по моему обществу… — Я ненавижу вас, — говорит Дикон, неотрывно глядя в глаза того, кому обязан был служить. — Нашли, чем удивить, — почти весело отвечает Алва, с трудом поднимаясь на ноги. — Если вы пришли сюда только для того, чтобы сообщить эту невероятную новость, то, могу сказать, это нерациональная трата сил. — Я ненавижу вас, — повторяет Ричард, почти с сомнением, и опускает глаза. — Но я должен вам, и этот долг в моей крови. Он как яд, от которого нет спасения, и этот яд меня и убил. Вот только даже смерть не освобождает от долга. Улыбка с губ Ворона так и не сходит, но взгляд, и без того не блиставший весельем, леденеет окончательно. — Вы спасали меня столько раз… — Если вы здесь, то это было совершенно бессмысленно. — Алва отмахивается, кривится в горькой усмешке. — Если это, конечно, вы. Тут, знаете ли, много народу можно повстречать, только не всему, что видишь, можно верить. — Бессмысленно… — эхом повторяет Ричард. Кивает: — Верно. Потому что мне это не нужно было. Я не этого искал. Ворон чуть хмурится, по-птичьи склоняет голову, внимательно глядя на оруженосца. — А чего же вы искали, юноша? Славы, свершений, может, справедливости? — Всего лишь того, кому буду нужен, — горько улыбается Дикон. — И нашел это не в вас. Хотели ли вы помочь или только играли, я не знаю и не могу узнать, слишком много было лжи вокруг меня и во мне. Но одну правду я знаю: я никогда не был вам нужен. Алва горько усмехается, тянется потрепать Ричарда по голове, но останавливает движение, не коснувшись. — Мне казалось, что, держа вас на расстоянии, я вас спасаю, юноша. А выяснилось, что наоборот. Дикон делает шаг вперед, ловя чужую руку. — «Ваша жизнь — моя жизнь», — тихо говорит он, положив ладонь на грудь своего монсеньора, — поэтому — живите. И толкает не ожидавшего этого мужчину в пропасть за его спиной. На лице Алвы успевает промелькнуть удивление, прежде чем темнота провала поглощает его, словно и не было. Дикон обессилено опускается на колени, глядя вниз, тихо и медленно, словно с трудом вспоминая слова, произносит: — Моя кровь и моя жизнь принадлежат Ракану. Во имя Ушедших и именем их. Наблюдавший из тьмы пес опускается рядом с потомком своего хозяина, утыкается носом в безвольно лежащую ладонь. Ричард бездумно гладит большую лобастую голову, зарывается пальцами в шерсть на загривке. — Теперь я ведь все сделал правильно?.. — потеряно спрашивает он, и пес одобрительно ворчит, пару раз взмахивая хвостом. Дикон слабо улыбается и успокоено закрывает глаза. Темнота отпускала неохотно. Дикон словно вырывался из нее рывками, пока не сумел открыть глаза — и почти ослеп от света. Кальдмеер сидел рядом, осторожно, чтобы не потревожить, перевязывая ладонь. Дикон беспокойно нашел взглядом северный угол со стоящей там свечой и облегченно выдохнул — она горела. Видимо, гаснущий огонек ему почудился… Опустив глаза к столу, Дик удивленно охнул — центральная свеча, никак не желавшая гореть до того, полыхала ярко, как маленький пожар, и ровно. — Они загорелись, когда мы покинули Лабиринт. — заметив, что он пришел в себя, пояснил Олаф. — Это значит, что вам все удалось. — Нам, — поправил Дикон. — Без вас я бы никогда не справился… Нет, без вас меня бы вообще… Адмирал улыбнулся и потрепал Ричарда по голове. — Не смотрите в прошлое, Эрих. Свои долги вы отдали. Впереди вас ждет новая жизнь. Она не будет легче, но другой — будет. Какой уж — решать вам самому. Дикон зажмурился, послушно подставив голову под его руку. После паузы тихо спросил: — Моя клятва… Я присягнул Ракану. Ведь этого не отменить, верно? — Эти слова все еще в вашей крови, — Олаф нахмурился. — И они останутся с вами до конца этой жизни. Вам придется это учитывать. Возможно, лучше будет вернутся в Талиг… — Нет! — Дикон мгновенно подобрался, решительно глядя на адмирала. Сосредоточенно свел брови, заметил: — Мне ведь не запрещено служить другой стране, нужно лишь не идти против Талига и эра… монсеньора. Я хочу жить здесь, вернуть долг приютившей меня земле. Война ведь закончится, и я смогу найти что-то такое, что будет нести пользу и Дриксен, и Талигу! Внимательный, испытывающий взгляд Кальдмеера заставил Дикона смутиться и опустить глаза. Ему показалось, что он снова сказал какую-то глупость. Но на плечо ободряюще легла ладонь, и адмирал одобрительно сказал: — Вы многому научились, Повелитель. Вы можете гордится этим желанием. И Дикон почувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Человеком, который, наконец-то, нашел свое место. От гавани донеслись залпы орудий. Олаф нахмурился было, прислушиваясь к канонаде, но почти сразу его лицо разгладилось. — Это приветствие. Северный флот пришел.