Невыразимое

      В твоей жизни много мужчин, кроме меня. И я не говорю, что ты состоишь с ними в отношениях, нет, я чертовски благодарен тебе, что ты не спишь ни с одним из одних, по крайней мере, сейчас, но просто я прекрасно знаю, что я не единственный. Знаю, что если мы расстанемся, то сотни рук потянутся, чтобы подхватить тебя под хрупкие плечи, чтобы взять за костлявые локти и повести вперед, подальше от меня, разбитого и уничтоженного, и ты, еще не успев собраться заново по частям-осколкам, не увернешься и подаришь улыбку кому-то другому, уткнешься в чужое плечо и будешь снова рассказывать, что тебе нравится у Кафки больше всего. Сейчас ты со мной, и я хватаюсь любыми способами за тебя, обнимая, целуя, втрахивая в матрас, но я никогда не забываю о твоих мужчинах - я знаю их всех в лицо, жму при встрече руку, иногда соглашаюсь взять кого-либо из них на прогулку с нами, потому что боюсь, что в случае моего отказа, вы пойдете вдвоем. Поэтому я, улыбаясь-шутя-слушая, осторожен, поэтому я даю каждому из них знать, что им тоже лучше быть настороже.       С первым твоим мужчиной я знакомлюсь, когда мы, еще будучи друзьями, год назад идем на выставку современного искусства. Я знаю, ты такое любишь, а я люблю тебя, поэтому, плевав на свою незаинтересованность, я покупаю билеты и предлагаю сходить, будучи уверенным в том, что ты не откажешься - и так и есть, ты соглашаешься, тянешь руки к пестрым бумажкам в моей руке и предлагаешь встретиться у Пушкинского вокзала, потому что нам надо в Питер. Я киваю, а внутри торжествующе ликует сердце, и я нахожусь в какой-то прострации вплоть до субботы, когда после уроков мы стоим вместе на вокзале: на тебе серое пальто с большими застежками, сделанными будто из дерева, на ногах черные джинсы и черные кроссовки, а я одет в белую ветровку, желтый свитшот и черные джинсы, и на твоем фоне мне как-то отчетливо неловко, поэтому я часто смеюсь и стараюсь рассмешить и тебя. Когда мы оказываемся стоящими перед нужным зданием, то я чувствую себя немного лучше, чем поначалу, и иду за тобой, чтобы подняться на третий этаж.       Нас встречает просторный зал со стендами, где расположены картины и фотографии, и ты зачаровано смотришь на все это, после чего наспех суешь билет контроллеру и срываешь с места, чтобы слиться с немногочисленной толпой посетителей выставки. Я же спокойно прохожу за тобой, разглядывая причудливые произведения некого немецкого художника, когда вижу невысокого, коренастого мужчину лет двадцати двух (плюс-минус год), лысого , одетого в безразмерные джинсы и серый пиджак поверх бурого свитера, этот мужчина направляется к тебе. Ты оборачиваешься почти моментально и застываешь, разглядывая его лицо в полуметре от себя, неуверенно улыбаешься и немного наклоняешь голову, а мужчина тянет тебе руку в знак приветствия, и мне хочется, чтобы этот странный тип, наблюдавший за тобой еще с момента когда мы вошли, исчез или понял, что ты тут со мной. - Дмитрий Бамберг или, можно, Хинтер, Дима, Шокк, - представляется он тебе, и я понимаю, что видел его имя под каждой размещенной тут картиной - это чертов художник, ради которого ты согласился со мной сегодня поехать, и я понимаю, что у меня нет шансов, когда вижу в твоих глазах ни с чем не смешанный восторг - ты отвечаешь на рукопожатие и на одном дыхании произносишь свое имя. Так в твоей жизни появляется первый мужчина, и я знаю, что ты спал с ним в том году, а сейчас вы временами гуляете.       Второй твой мужчина совсем иной. Он скорее парень, ведь учится на класс младше, и зовут его Слава Карелин. Ты с ним не знакомишься, пока не узнаешь, что за всеми его нелепыми и необоснованными гомофобными придирками и подколоми, прячется влюбленность - ты не знакомишься со Славой, пока он не зажимает тебя в туалетной кабинке, захлопнув дверь перед моим носом, и не целует тебя, впиваясь пальцами в плечи. Но ты не отвечаешь, выворачиваешься из чужих рук и несвязно тараторишь что-то о фрэндзоне, но после нередко зовешь Карелина прогуляться с нами, словно издеваясь, - и Слава кропотливо начинает тебя ненавидеть, хоть и не упускает шанса пройтись рядом, невесомо касаясь твоего предплечья. Ты улыбаешься Славе, говоришь, что видишь в нем талант и потенциал, жмешь ему руку при встрече и иногда приглашаешь в гости, и Карелин псом бежит за тобой, как за куском мяса, цепляется зубами и лапами, но так и не отрывает себе кусок. Ты не даешься.       Третий - это Гена Фарафонов по прозвищу "Рики". Он учится в параллели вместе с Порчи и смотрит на тебя каждый раз с таким вожделением, что ты не можешь не обнять его в ответ, когда немного пухлые руки Гены смыкаются за твоей спиной - ты не знаешь о чувствах Фарафонова, ну или неплохо делаешь вид, что не знаешь, но когда Рики касается тебя, то ты считаешь это чем-то дружеским. Гена - твой влюбленный фанат, если не сказать фанатик, твой почитатель и последователь, почти такой же начитанный и продвинутый, идущий по твоим стопам; Гена - это слепое обожание на грани с чем-то полубезумным, горящие глаза и нервная, но искренняя улыбка; Гена - единственный из твоих мужчин кого мне просто по-человечески жалко, потому что ты никогда примешь его чувства, а сам Фарафонов слишком боится тебя спугнуть, в то время, как всякие Карелины тебя целуют - и это больно. Гена - хороший малый, я никогда не против его компании, потому что чувствую в нем что-то родственное, что-то необъяснимо жалостливое и от этого колюще-режущее. Гена улыбается тебе, но никогда не просит улыбки в ответ.       Саша Степанов, твой четвертый мужчина, совсем другой. Он грубый и резкий относительно тебя, часто срывается на тебе и хмурится в ответ на шутки, и я не понимаю, что ты нашел в этом человеке. Саше двадцать пять, он женат и немного картавит, выдавая гортанную, неизменно французскую "р", и ты, когда злишься, срываешься именно на этом, а не не на том, что взрослый мужчина, имеющий семью, влюблен в педантичного подростка шестнадцати лет и таскается за ним по пятам. Степанова я вижу наиболее редко из всех твоих мужчин, но он всегда производит неизгладимое впечатление человека-полуразрушенной-скалы, и ты, разрешая ему быть рядом, вовсе не способствуешь восстановлению. Саша приходит к тебе потрепанным, а возвращается домой разбитым и обозленным, и я почти сочувствую ему, но ревность мешает мне проявить это чувство целиком.       Твоего пятого и пока что последнего мужчину зовут Дмитрий Ларин - он девятнадцатилетний студент-программист, и как вы познакомились для меня до сих пор неясно. Ларин - странный тип, он тоже картавит, но не как Степанов, а с английским выговором восемнадцатой буквы, и у меня складывается ощущение, что у тебя своеобразный фетиш на картавых. Дима с тобой не спит, как и все остальные, кроме меня и, в прошлом, Шокка, но с ним мы встречаемся чаще остальных, потому что ты считаешь его интересным собеседником - кем считает тебя он, я так никогда и не осознаю, но я вижу что-то странное и совершенно искренен в его глубоко посаженных глазах, в его жестах и оскалах-улыбках. Ларин частенько водит нас по заброшкам и учит курить кокаин из лампочек,и когда мы втроем с ним, совершенно обдолбанные и неадекватные, падаем на обшарпанный пол недостроенного пару лет назад здания, я чувствую необычайную легкость и сжимаю твою ладонь. Через пару месяцев мы начинаем встречаться, и все твои мужчины уходят для тебя на второй план.       Конечно, мы видимся с каждым из них периодически, но я больше не боюсь, что кто-то из них отберет тебя у меня. Я не боюсь того, что ты все еще не прочь с ними проводить время, не боюсь, что ты ищешь во мне замену кому-то из них, не боюсь, что ты можешь променять меня или изменить мне - потому что я тебя очень хорошо знаю. Я просто боюсь, что кто-то из них знает тебя лучше. "Где ты пропадаешь?" Иван Евстигнеев, 22:57 "Лиговка, 50к3, "1703". зпбери мкня" Мирон Федоров, 22:59