Невыразимое

      У меня внутри сидит и жмется уродец. С щуплыми конечностями, безволосый и морщинистый, весь такой неказистый и ненужный, что я просто не знаю, как его спрятать, как скрыть его от людей, как сказать им, чтобы не подходили, ведь, осторожно, у меня что-то гниет внутри. У моего уродца слепые, слипшиеся глаза и сросшиеся пальцы — моя мать стучит по крышке свеженького гроба и спрашивает, что сказал врач — у моего уродца совсем иное название, и он бьется все сильнее и сильнее, когда моя мать измеряет мой рост, говоря, что с ее сестрой было то же самое. Мы оставляем гроб на вырост, и сейчас он все еще больше меня на сантиметров пять и стоит в нашей «чердачной», как называет ее бабушка, комнате, рядом с удочкам и отцовскими сапогами. Иногда, когда никого нет дома, я залажу внутрь, прикрывая дверцу лишь на половину, чтобы после самостоятельно выбраться, и лежу в обитом чем-то наподобие бархата пространстве, думая, как хорошо, что ты ничего об это не знаешь. Ни о гробе, стоящем в подсобке, ни о моем гниющем уродце внутри, ни о сестре моей матери.       Тебя зовут Ваня, и я знакомлюсь с тобой три года назад, когда ты почти сбиваешь меня с ног, после чего мимолетно извиняешься и бежишь дальше. Ты весь такой живой, что у меня захватывает дух, и я с минуты стою на лестнице, нарочито хмурясь, чтобы скрыть странное чувство восторга и восхищения, которое разрастается внутри — у тебя проколоты оба уха, и неловкая улыбка просто чудесна, но я никак не могу признаться себе в том, что надеюсь, что мы окажемся в одном классе. Я лелею эту надежду до тех пор, пока не оказываюсь с тобой лицом к лицу первого сентября, и меня представляют вам, говоря что-то вроде «это Мирон, он теперь с вами», и кидают меня в этот гадюшник. Через неделю мне разбивают нос за гаражами со словами «хули ты все умничаешь», и я оседаю на землю, глотая собственную кровь ртом и пробуя ее на вкус, проводя языком по губам, я не смотрю на своих обидчиков, зная, что нет разницы, кто бьет — разница только в том, за что бьют. И я плачусь лицом за правильные ответы на математике и английском, но мне плевать — эти придурки не знают, что внутри меня сидит источающий смрад уродец, похожий на недоразвитого эмбриона, и кровь из носа по сравнению с ним — это просто неприятно.       Я начинаю общаться с тобой ближе, когда мы сидим вместе уже около недели: у тебя красивые пальцы и точеные запястья, мне хочется коснуться их, но я боюсь, что ты узнаешь о том, что (кто) у меня внутри, неважно как: через прохладный пот или часто стучащий пульс, но ты узнаешь и будешь опасаться, а я не хочу потерять тот мостик дружбы, который строится между нами, правда, только твоими усилиями, потому что я сам не могу поверить, что действительно нужен тебе. Но я понимаю это, когда ты зовешь на выставку, когда отдаешь свои перчатки, чтобы мои ладони не замерзли, а сам суешь руки в карманы, отмахиваясь, мол, и так хорошо, понимаю, когда ты обнимаешь меня крепко-крепко, так что уродец внутри меня щемится и колется от ощущения, что кому-то необходим, и мне становится тяжело дышать. Руки начинают незаметно трястись, когда ты касаешься моих пальцев во время того, как я передаю тебе ручку; дрожь понемногу нарастает, когда ты улыбаешься мне при встрече и хлопаешь по плечу; меня всего начинает трясти — и это, к сожалению паническая атака, а не реакция перевозбуждения на то, что ты признаешься мне в любви. У меня бабочки в животе и, к несчастью, сужение в аорте. Улыбка скомкана и лежит в мусорном баке.       Мои мужчины почти никогда не задевают тебя настолько сильно, чтобы вступать в драку или публично демонстрировать наши отношения, но я вижу, что ты злишься и ничего не могу поделать — мне нужен каждый из этих людей, ведь они пять мостиков-опор, которые удерживают моего уродца. Гена смотрит влюбленно и преданно, когда я прошу его сказать физруку, что я приболел, а тебе — что он не знает, где я, и, уходя из школы, я точно знаю, что Фарафонов меня не сдаст. На выходе меня уже ждет Карелин, на нем темные очки и майка с кем-то из коммунистов, правда я не успеваю разглядеть с кем именно, потому что, завидев меня, Слава сразу натягивает куртку и спешит ее застегнуть, после чего забирает мой портфель — сам Карелин на легке, очевидно, снова прогуливает — и открывает дверь, пропуская меня вперед, пуская со мной по пятам то ли шутку, то издевку о том, что я для него равен бабе. Слава, как и Гена, не знает про мой небольшой секрет, и когда мы доходим до моего дома я дарю ему улыбку «для-всех» и исчезаю в подъезде. Через полчаса я уже готов.       За мной заезжает Степанов, который согласился подкинуть меня до Питера, потому что ему туда надо по делам, и я, накинув любимое серое пальто, залажу в потертый салон шкоды, устраиваясь поудобней на переднем сидении. Саша напряжен, и я решаю, что лучше всего сейчас молчать и просто включаю какое-то радио — теперь фоном в машине играет Стинг, и я отворачиваюсь к окну, облокачиваясь о подлокотник, наблюдая за почти равномерно сменяющимся пейзажем. Мы выезжаем за Египетские ворота и несемся по трассе, а в голове у меня крутится на репите мысль «скажи-скажи-скажи ему». Саша сжимает руль и интересуется, что нового, а я рассказываю ему про то, что недавно понял, какой вкус Страйка мне нравится больше всего, и ловлю беззлобную усмешку на чужих губах — Саша качает головой без особо осуждения и сворачивает направо. Стинг меняется на Бейонсе, и я убавляю громкость. Когда мы стоим в пробке, я почти говорю Степанову о своем уродце, но осекаюсь, не успев проронить ни слова, потому что знаю, что у Саши дети и жена, которые дарят каждый день новые проблемы. Я схожу у станции метро, где пересекаюсь, как и планировал, с Лариным, и тот провожает меня до «1703».       В баре меня уже ждет Шокк: он берет нам выпивку и тащит меня с глаз подальше — Дима тут пролетом, и я, глядя на него, понимаю, что он так и остается вторым по значимости в моей жизни после тебя. Мы пьем и говорим о том, что произошло за время пока Бамберг был в Берлине, Дима показывает мне фотографии своих новых работ и еще не выставленных набросков, говорит, что скучал и обнимает за плечи, и мне становится спокойнее. Я не решаюсь рассказать Диме об уродце, потому что не хочу портить нашу встречу, но внутри меня гниет изуродованный эмбрион, называющийся сердцем, и меня почти колотит от желания увидеть тебя. Я пишу тебе с просьбой забрать меня, хоть и знаю, что ты не сможешь, но сам факт, что ты волнуешься за меня — это уже приятно. Я совершенно пьян, когда прощаюсь с Димой и ловлю такси до дома — сидя в машине, я набираю твой номер и жду, вслушиваясь в гудки, ответа. — Алло, Мир, что-то случилось — отзываешься ты, и я оседаю, откидывая голову на спинку сидения, в голове пусто — в груди уродец, и у меня не хватает воздуха и слов, чтобы ответить тебе, и я отрывисто вдыхаю, прикрывая веки и сосредотачиваясь на поступающим в легкие кислородом, — Мир? — зовешь ты снова. — Нет, — я стараюсь звучать не на свое состояние бухого сердечника, и вроде как у меня даже выходит это, — нет, просто… Дашь мне завтра немецкий списать?       Ты отвечаешь что-то вроде «нет проблем», и я сбрасываю. Мне очень хочется оказаться сейчас с тобой рядом, хочется обнять тебя и долго сжимать твою ладонь, переплетая наши пальцы, но вместо этого я петляю в холодном салоне такси и думаю об уроде внутри себя самого. «Как доехал? Все окей?» Иван Евстигнеев, 00:11 «все отлично» Мирон Федоров, 00:11 «я болен, Вань. у меня экстрасистолия, и это, кажется серьезно» черновик. стереть. да.