Невыразимое

      Тебе предлагают сдавать физику. Учительница, женщина сорока пяти лет, полная и щербатая на один зуб, по-матерински кладет тебе руки на плечи и советует выбрать ее экзамен. У тебя в планах этого нет, хотя ты отлично знаешь три раздела механики и умеешь решать задачи на кпд, но тебе это просто не нужно, поэтому ты только смотришь вверх на морщинистое лицо педагога и понимающе-виновато улыбаешься — нужна, хорошая статистика, ты это понимаешь, но можешь лишь пожимать плечами и неопределенно качать головой. Я смотрю на тебя в такие моменты, думая, что меня никто никогда не уговаривал сдать его предмет, потому что за одиннадцать классов я проявляю себя ровным счетом никак, а в моих мыслях надолго задерживается только идея стать фотографом, и я все еще не решил, что же сдавать, кроме обязательных. Время, конечно, есть, но с каждым днем его все меньше, а я попросту теряюсь в потоке информации, между строчек учебников и формул, между правилами заполнения бланков по ЕГЭ и расписанием консультаций — у меня не хватает сил, чтобы вставать вовремя, чего уж тут говорить о сознательном выборе. Ты же поджимаешь губы в тонкую полоску и говоришь учительнице физики гулкое «возможно».       Тебе предлагают сдавать химию. Ты вообще-то хорошо знаешь все эти ионные и ковалентные связи, легко проводишь уравнение реакций и помнишь всю теорию про окислительно-восстановительные реакции, но, даже помня, что водород находится сразу в двух группах, ты совсем не думаешь о сдаче экзамена, поэтому оборачиваясь на химичку, тридцатилетнюю с хвостиком, суховатую и рослую женщину, одевающуюся в строгие костюмы, ты ничего не можешь обещать. Ты вообще не любишь давать обещания. Единственная же химия, которую я более-менее знаю, — это химия между нами, но даже в ней я нередко ошибаюсь, потом что попросту боюсь. Боюсь, потому что боюсь, что при нагревании, между нами останется только осадок, боюсь, что реакция не пройдет и ты вступишь во взаимодействие с одним из своих мужчин, а я получу нулевую степень. Но пока что все хорошо, ты даже говоришь, что сможешь зайти ко мне после уроков, и внутри у меня смешивается вся таблица Менделеева, настолько сильно я теряюсь в своих чувствах и их оттенках. А ты говоришь педагогу по химии «возможно» и складываешь учебники в портфель.       Тебе предлагают сдавать биологию. Тут ты начинаешься хмуриться и с подозрением коситься на учителя, потому что ты совсем не являешься знатоком ни ботаники, ни зоологии, ни анатомии, ни одного из других разделов, и на твоем лице отражается только немое вопрос и недоверие, но педагог смотрит на тебя, а не на Фарафонова, сидящего рядом, несмотря на то, что это Гена обычно выигрывает во всех олимпиадах по биологии, и тебе это кажется странным. Я в это время что-то калякую в учебнике рядом со схемой каких-то органов, не особо слушая ваш разговор и думая о том, что, возможно, когда мы придем ко мне, ты будешь не против секса, тем более, что моих родителей не будет до девяти вечера. Представляя тебя, задыхающегося и раскрасневшегося от наслаждения, я невольно прикусываю губу и нервно ерзаю на стуле — внутри все сводит от желания, чтобы учебный день поскорее закончился, и я мог хотя бы поцеловать тебя. Ты же на секунду оглядываешься на меня, потом отвечаешь биологичке «возможно» и просишься выйти.       Когда мы идем ко мне, то по дороге ты рассказываешь мне о том, как виделся с Димой. Ты говоришь, что Шокк не изменился, что он снова мотается из Берлина в Москву, а в Питер он заглянул, только чтобы увидеться с друзьями, в том числе и с тобой. Я против Димы ничего не имею, но мне неприятно слышать его имя из твоих уст, потому что в отличие от остальных твоих мужчин, Бамберг сумел подобраться ближе всех. Но я не могу признаться себе, что ревную. Поэтому, когда мы входим в мою квартиру, то я сразу же втягиваю тебя в поцелуй, на ощупь закрывая дверь, поэтому я тяну тебя в спальню, неуклюже передвигаясь через коридор. Ты не ожидаешь этого, но стоит мне коснуться твоих губ своими, ты сразу же отвечаешь и подаешься вперед, обнимая меня за шею и немного карябая кожу ногтями, и я понимаю — что ты тоже, хмурясь-рыча-толкаясь, тоже хочешь этого. Поэтому я толкаю тебя на свою кровать и нависаю сверху, чувствуя, как собственный пульс часто стучит в голове, и меня немного трясет от такой желанной близости, так что я припадаю почти не могу держать себя в руках, а мои мысли теряют всякую логичность и зацикливаются на тебе.       Я целую твою шею, резко, укусами, зная, что ты это не любишь, потому что боишься подозрений, но я делаю это специально, с львиной долей садизма и чистейшим наслаждением, то оттягивая твою бледную кожу зубами, то мягко вбирая губами, так что после остается красноватый след, который почти тут же наливается багровым и темнеет, и я не могу остановиться, спускаясь уже на ключицы и прикусывая тонкие косточки, проводя языком по косточке между ними, отчего ты запрокидываешь голову и полузадушено хрипишь, и твое сердце стучит так часто, что мне кажется, что ты болен чем-то с ним связанным, но я выкидываю эти мысли из головы и тянусь рукой к твоей ширинке. У тебя перехватывает дыхание, и ты привстаешь на локтях, чтобы видеть, как я ловко стягиваю с тебя джинсы вместе с бельем, а после касаюсь твоего члена, и тут тебя словно током прошибает: ты дрожишь и нервно закусываешь тыльную стороны ладони, когда я начинаю дрочить тебе, попутно стягивая с себя одежду. После я вхожу в тебя, думая, что растягивать тебя не надо, потому что ты знал и готовился, хоть и ведешь себя сейчас так, будто не догадывался, зачем пришел.       Ты откидываешь голову и растворяешься в ощущениях, то комкая простыни, то цепляясь за меня и царапая плечи, пока я втрахиваю тебя в матрас, отчего кровать, которой достаточно много лет, немного скрипит; у меня кружится голова и трясутся икры, внутри тебя узко и горячо, и когда мой член упирается в твою простату, ты стонешь так, что я готов кончить прямо сейчас, но делаю это спустя пару движений, изливаясь внутрь тебя. Тебя же оргазм накрывает позже, через минуту, когда моя рука еще пару раз проводит по твоему члену, и ты весь изгибаешься от удовольствия. Мы лежим, обнимаясь и рвано дыша, и ты даришь мне улыбку краешком губ, ту самую, что не-для-всех и есть только между нами и я целую тебя в висок, шепча что-то о том, как мне с тобой хорошо. Твое сердце стучит сбито и так быстро, что я озвучиваю свою догадку про заболевание, и ты весь как-то бледнеешь и говоришь, что тебе надо помыться.       Тебе предлагают сдавать немецкий. И ты говоришь «да». Ты немецкий любишь: особенно, когда на нем говорит Дима (ты сам как-то говорил об этом), да и сам ты этот язык отлично знаешь, ведь жил год в Германии, когда тебе было около пяти. Я же в этом ничего не смыслю и, лежа на мятых, пахнущих тобой простынях, после твоего ухода, думаю о том, что на самом-то деле я тебя не так уж хорошо знаю. Как и ты меня. Ты говоришь педагогу по немецкому «да», а я просто боюсь, что мне бы ты ответил, как остальным, «возможно». «сегодня в шесть на витебском» Мирон Федоров, 16:29 «Мы разве договаривались?» Иван Евстигнеев, 16:29 «черт, я диалогом ошибся. прости» Мирон Федоров, 16:30