Миротворцы

      Бомбили химией — какими-то заумно зовущимися снарядами, которые за секунды выжигали районы до тла. Макс тогда выжил — и девушка, шедшая перед ним, на которую его отбросило… Ему хотелось думать, что он сам прыгнул ее прикрыть, но даже если бы его равнодушный мозг мог принять такое решение — он даже не успел понять, что происходит.       Значит, не мог сам прыгнуть.       Случайность происшедшего подтверждал и ожог. По ощущениям — от лопаток до пояса кожи у него почти не осталось, несколько лучше чувствовались задние стороны лодыжек и плеч. Двигаться было настолько больно, что он старался даже губами не шевелить, боясь вызвать новую вспышку.       Молчать тоже было больно, вместе с тишиной в сознание вползала назойливая зудящая резь, тысячами муравьев снующая по спине. Они с Клэр переговаривались — он медленно изображал чревовещателя, а она отвечала ему тусклым тихим полушепотом.       Макс не знал, сколько прошло времени. Ему стало ясно, что Клэр убеждена в том, что без него она не отделалась бы грязью и синяками. Пусть случайно, но он закрыл ее от взрыва, и теперь ее угнетала неспособность помочь Максу в ответ.       Впервые приблизившись к смерти, парень чувствовал внутреннюю борьбу. Его старое «Я» чувствовало облегчение от скорой кончины, и даже гордость за то, что он хоть кому-то в жизни принес пользу. Что-то новое — страх, смешанный с надеждой, — заставляли его бороться с болью и говорить с Клэр. Эти мысли путались с привычными депрессивными, убеждая его, что смерть была бы совсем некстати — тем более, такая мучительная, как от ожогов. Он мог бы принести пользу еще. Мог бы помочь Клэр, мог бы пойти в войска и помочь сражаться против бомб и огня, падающих звезд, стекающих по крышам прямо ему на спину…       Он не заметно погрузился в бред, сквозь который иногда прорывалась реальность — как вспышки фотоаппарата. Его вполне устраивало это бормочущее ничто, он уходил все глубже — так было не больно, а бессвязные мысли и странные, страшные видения были весьма увлекательны.       Как из-под воды до него донеслись какие-то звуки — посторонние люди, прочь, прочь, ему и тут хорошо, одному, вдвоем с Клэр, бедняжкой Клэр, ей давно бы уйти… Она подскочила к Максу, зажимая ему рот и что-то говоря, тихо-тихо, не разобрать… Он думал: «Что ты меня затыкаешь??? Сейчас я их пошлю подальше — и они уйдут, это всего лишь люди…» Макс рванулся, пытаясь отмахнуться от Клэр и встать, приподнялся на четвереньки…       Боли не было. Просто наступила темнота, а последним, что он почувствовал, был удар боком о бетон.       Саламандра. Он был саламандрой, плывущей в кипящем пламени. Это была свобода — абсолютная свобода от всего, что его раньше заботило, да, быть саламандрой гораздо лучше, чем человеком: ешь себе камни, плаваешь, плюешься огнем… Никаких проблем. Никаких мировых войн, терроризма, милых дам и посторонних. Никаких травм…       Кто-то пнул Макса в бок — ледяной носок ботинка врезался в ребра, швырнув саламандру к краю вулканического кратера. Больно! Кто посмел пнуть саламандру?!       Боль вырвала его из шкуры земно-огненного животного, вернув в ничтожную человеческую реальность. Голоса, все еще как из-под воды, ворвались в сознание — и ушли, так что он не успел разобрать и слова. Спина горела, и бред тут же подсунул ему убедительную метафору: Макс не человек, он сковорода и кипящее масло на спине — не больно, так надо. Реальность снова стала приходить вспышками, рисуя комнату с костром в руинах дома, в которой постоянно сновали уродливые силуэты… Приходили и голоса.       …- Сначала девчонку…       …- Кусок мяса…       …- Прирезать… … жалко тратить…       …- Просто… …и не трать время.       Слышались всхлипывания, потом женский вскрик и громкий удар, маты, топот… Чья-то рука схватила Макса за горло, он приоткрыл глаза, видя лицо — ничем не отличающееся от миллиона лиц, что он мог бы вспомнить. Не считая рассеченной скулы, щедро смачивающей щеку и подбородок кровью.       — Мы найдем твою сучку, урод. И я заставлю тебя смотреть. Потом и с тобой что-нибудь придумаем.       Рука бросила его к стене — он не почувствовал удара спиной о бетон, спасительная темнота пришла мгновеньем раньше.

***

      Выстрелы и крики — привычная обстановка на войне. Солдаты штурмуют занятую террористами усадьбу — выстрелы и крики. Повстанцы зачищают улицы от мародеров — выстрелы и крики. Раненый тянется к пистолету — выстрел в грудь, выстрел в голову. Криков уже не будет…       Макс слышал крики. И короткие очереди… Клэр?! Нет, у мародеров не может быть военных винтовок. Кто же?..       Перестрелка не отпускала в темноту, а боль стала невыносимой. Выстрелы и крики… Крик. Похоже, его собственный. Так долго он терпел и не кричал — а теперь, на грани бреда он уже не мог удержаться, пытаясь перекричать канонаду, мешающую отключиться.       Выстрелы отдалялись, когда в комнату вбежала маленькая фигурка — и следом за ней огромный мужик в бронежилете, тут же подскочивший к Максу. Парень дернулся, крик перешел в сухое рычание. Он пытался то ли ударить, то ли заслониться рукой от чужака, но тот даже не обратил внимания на жалкие подергивания. Сорвав что-то с пояса, он задрал рукав рубашки Макса и прижал холодный цилиндр к предплечью раненного.       Через несколько секунд Макс затих и обмяк. И впервые за долгое время глубоко вздохнул.