Мечтатели на ветру

Чонин за эти несколько часов получил такое количество информации, никак не желавшей укладываться ровными, структурированными слоями в голове, что предпочел молча усесться на пассажирском сиденье рядом с Минсоком, демонстративно выложив позаимствованный ранее нож на бедро. Водитель отреагировал на это тихим хмыканьем и, вероятно, каким-то обидным китайским оскорблением, но оружие отбирать не стал. Включил обогреватель, сделал чуть громче музыку и, мыча в такт сладкоголосым айдолам, поющим про свиданье в ночи и поцелуи при полной луне, принялся выкручивать руль, уверенно объезжая опутанное в ночных тенях здание, куда не так давно привезли Кима. Тот быстро узнал старый промышленный склад, выкупленный мафией у разорившегося мясокомбината — около года назад парни из картеля под руководством Чонина именно здесь утихомиривали оборзевших русских. А сегодня, по иронии судьбы, картель пытался утихомирить его самого. Сальная тряпка, какой он прежде плотно обвязал кривой обрубок, пропиталась кровью, а сама рана внезапно разболелась и из-за этого принялась ныть вся рука. В драке мужчина совсем о ней позабыл, сосредоточившись на попытках освободиться, поэтому сейчас в полной мере ощутил, что у него действительно отрезан мизинец. А еще в большом пальце здоровой руки нашлись три глубоких занозы от деревяшки. Голова немного кружилась, да и щеки стали горячими, сигналя о поднимающейся температуре. Во рту стоял мерзкий кисловатый привкус — Чонин пытался сглотнуть, но пересохший, будто наждачный язык совершенно не хотел шевелиться. Вдруг на коленях неизвестно откуда оказалась бутылка минеральной воды и упаковка таблеток. Ким перевел взгляд на Минсока — тот делал вид, что заинтересован исключительно дорогой и ни на секунду не переставал подпевать сахарной попсовой песенке, постукивая ладонью по обтянутому кожей рулю. Он выглядел чересчур невозмутимым, словно резать глотки по несколько раз на день и катать по городу пленников, с какими полагается люто враждовать — норма для членов триады. — Выпей их. Полегчает, — советует водитель, останавливаясь на пустынном перекрестке и ожидая сигнала светофора. — Это просто обезболивающее. Не отрава, честное слово. Чонин решил не уточнять, что честное слово триады выеденного яйца не стоит и им можно преспокойно подтереться в сортире. Он взял любезно предложенную упаковку, внимательно ее осмотрел, открутил крышку пластиковой бутылки и шумно принюхался к воде на наличие там всяких примесей. Минсок выразительно закатил глаза и цокнул языком, бормоча что-то про неблагодарных, занудных корейцев. Ким закинул одну таблетку в рот и притворился, будто проглотил — та осталась под языком до того самого момента, пока мужчине не удастся ее выплюнуть. Он не доверял китаёзам. А уж тем более таким, кто приходит на выручку в самое подходящее для спасения время. Больше похоже на спланированную акцию, нежели на удачное совпадение. К тому же, Чонин не припоминал, когда умудрился так крепко сдружиться с Минсоком, чтобы тот бросился его спасать оттуда же, куда сам и привез. — Тебе палец отрезали, да? Сумасшедшие ублюдки, — комментирует рыжеволосый китаец, с интересом поглядывая на перемотанную замызганной тряпкой кимовскую кисть. — А ты молодец. Отметелил их как следует, даже с раненой рукой. Возможно, Ким и хотел бы пошутить, что бесконечно польщен подобным признанием и рад принять комплимент от того, кто только и может трусливо оглушать противников из-за спины, но не стал. Он покрутил шеей, затем выдернул еще две неприметные мелкие занозы на внутренней стороне исцарапанной ладони и попытался согнуть и разогнуть оставшиеся целыми пальцы на поврежденной левой руке. Безымянный двигался хуже остальных — около фаланги нашелся глубокий порез, затянувшийся грязновато-бурой коркой, который при любом движении неприятно пощипывал. Кисть чуть подрагивала, и мужчина придерживал запястье, разминая, чтобы унять дрожь. Накатила неожиданная меланхолия, всегда приходящая вслед за всплесками адреналина. Кровь угомонилась, прекратив оглушительно бухать в висках, сердце забилось в привычном ритме, и Чонин отвлеченно подумал — во всем происходящем точно есть какой-то тайный смысл. Тогда, будучи подвешенным на складе триады, одновременно с вариантами побега мужчина успел составить вполне качественную рифмованную эпитафию, пожалеть, что не поцеловал До Кёнсу еще раз на прощанье и опять забыл полить догнивающий кактус. Непонятно, ради чего высшие силы его вытащили из столь глубокой задницы — ради многострадального кактуса или терапевта — но Чонин больше не собирался тратить время попусту, выстраивая в голове многоходовую цепочку собственных действий или пытаясь искать дополнительную суть в том, что лежало на поверхности и было проще пареной репы. Пусть Ву и нагнетал интригу, заявляя, будто Чонин в чем-то очевидном ни черта не понимает — нужной реакции эта новость у Кима не вызвала. Он пока и не хотел ничего понимать. Служба в армии научила его глупой и правильной вещи — разбираться в текущих конкретных проблемах, отодвигая в сторону абстрактные, нисколько его в этот период времени не касающиеся. Странные намеки Минсока и Ифаня с подобной точки зрения являлись той самой, никому не нужной абстракцией. Отрезанный палец, неожиданный союзник в лице рыжего китайца и возвращение к Кёнсу стояли на повестке дня. Чонин поймал себя на мысли, что ничуть не удивлен реакции господина Ли. Босс не скрывал своей натуры, пусть и представал перед обществом в образе скучающего интеллигента. Он был эгоистичным, агрессивным и злопамятным человеком, ценившим чужую жизнь так же, как ценят грязное пятно на новенькой белоснежной рубашке. Ким его подвел, превратился из верного послушного пса в раздражающую кляксу, какую следовало немедленно уничтожить подходящим пятновыводителем. Ему и До не будет покоя, пока господин Ли не удовлетворит жажду крови и не успокоит чем-нибудь расшатанное самолюбие. Однако молодой мужчина точно не собирался прощаться с жизнью из-за капризных принципов уже пару часов как бывшего работодателя. Он приобрел нечто такое, полностью перекрывавшее разочарование господина Ли. То, что вдохнуло в него смелость, волнение и нетерпение; что заставило его броситься с головой в водоворот настолько непонятных, но красочных эмоций — и все остальное меркло на их фоне. Даже чертов неровный обрубок вместо мизинца болел не так сильно, когда Чонин, прикрыв глаза, представил перед собой красивое лицо До. В его фантазии терапевт широко улыбался и иронично говорил что-то вроде: «Ничего, люди и с четырьмя пальцами живут, до свадьбы заживет», а сам Ким в ответ тянулся к нему за поцелуем. И это ощущалось до того правильным, таким само собой разумеющимся, оттого Чонин теперь и не мог вспомнить, целовал ли он вообще кого-нибудь раньше, до встречи с Кёнсу. Будто до Кёнсу ничего и не было. — Знаешь, Ким Чонин, даже раздавленная мошка на лобовом стекле любопытней, чем ты, — нарушил молчание Минсок, и в его голосе мужчина уловил нотки веселья. — Она хоть зачем-то ползла. А ты и вопросов не задаешь. Вдруг я тебя везу в реку топить? — Я больше удивлен тому, что ты меня вообще куда-то везешь. Не подскажешь, когда мы успели подружиться? Добавим друг друга в какао? Рыжеволосый хрипло посмеивается, выкручивая руль и искоса поглядывая на попутчика. Чонин заметил — костяшки пальцев на правой руке Минсока разбиты до крови, на щеке расползся внушительный синяк, а еще он морщился, глубоко вздыхая. И данное обстоятельство приводило в замешательство, ведь в последний раз Ким видел китайца около двух часов назад, и у того никаких видимых повреждений не было. Кажется, только в голливудских фильмах в самый удобный момент прибывает бескорыстная помощь, враги становятся друзьями и всплывают неожиданные подробности из мутного прошлого. А мужчина точно знал, что у него нет неизвестных родственников, сводных братьев-мандаринов, он не спас однажды от смерти любимого песика главы китайской триады и ни разу не бывал в Гонконге. Зато прекрасно понимал — ничего просто так не происходит, а веры в высшие силы в нем было недостаточно для того, чтобы списать все на строптивую волю старушки судьбы. — Ты в курсе, что от тебя теперь не отцепятся? — уточняет рыжеволосый, с жужжанием приоткрывая окно со своей стороны и прикуривая сигарету. — Ли в Токио встретился с нашим Ваном-старшим, они распили саке и скорешились. По словам парней, охранявших босса, ворковали вдвоем, будто престарелые подруженции, шляясь по местным идзакаям и надираясь до поросячьего визга. Потом Ли кто-то позвонил, и тот, в жопу ужаленный, срочно вылетел обратно в Сеул, потолковав с якудза и отчалив на их частном самолете. А нам от Вана поступил приказ поймать и подержать у себя Ким Чонина. Не знаю как, но ты крупно накосячил. Ифань чуть из трусов не выпрыгнул, когда ему сообщили, что тебя можно будет и порешить, если ты картелю не понадобишься. У него на тебя здоровенный зуб. — Я с первого взгляда понял, что Ву во всех отношениях приятный парень. — Уж получше крысоватого Ли будет. Ифань хотя бы не скрывает, когда ему кто-то не нравится и не сваливает всю грязную работу на других. — Ты сейчас не вербуешь меня в триаду, верно? — С отрезанным мизинцем ты впишешься только к япошкам, — смеется и сипло кашляет Минсок. — И… Что ты натворил? Сомневаюсь, что подставил или проворачивал дела без его ведома. Ты же чертов верный, преданный пес. Неужели трахнул его бабу? Крышу у мужика так может сорвать исключительно из-за личных дел. Угадал? Чонин неопределенно пожимает плечами и делает еще один жадный глоток воды из бутылки, игнорируя пытливый взгляд водителя. Ему было неприятно слышать грубые слова по отношению к Кёнсу, пусть сам Ким никого не трахал и китаец не знал, что никакой женщины не существовало, а крышу у господина Ли сорвало из-за другого мужчины. — Угадал, значит, — утвердительно заявляет рыжеволосый, самостоятельно сделав выводы из выразительного молчания собеседника, и его тонкие губы кривятся в усмешке. — Хреново. Одни проблемы из-за чертовых баб, — он сплевывает в окно собравшуюся на языке горькую табачную слюну. — Что будешь делать с этим? Тебе оторвут голову, если сунешься домой или в клуб. И найдут везде, если не переделаешь себе лицо под Ли Минхо и не спрячешься в какой-нибудь глухомани. — Почему сразу Ли Минхо? Я бы хотел под Ким Тэ Хи. — Тут уже на твое усмотрение, — хохотнул Минсок, потирая пальцами подбородок. — Тебе-то какое дело? Для чего это все? — Чонин наконец-то задал вопрос, интересующий его последние полчаса и от ответа на который зависело дальнейшее развитие событий. — Ван по головке не погладит, узнав, что ты со мной треплешься обо всем. Китаец шумно втягивает носом воздух и покусывает щеку изнутри, вероятно, сомневаясь в чем-то. Думает, стоит ли отвечать собеседнику на неудобный вопрос. Чонин медленно кладет ладонь на рукоятку лежащего на бедре ножа и, задержав дыхание, ждет хоть чего-нибудь внятного от Минсока, а не привычных идиотских загадок. — Бён Бэкхён, — просто говорит рыжеволосый и ухмыляется, увидев вытягивающееся от изумления лицо Кима. — Бэкхён? — глупо переспрашивает тот, на мгновение растерявшись. — Ага, он. Долбанутый на всю голову чмошник, — ласково подтверждает Минсок, но грубости произнесены со странной теплотой в голосе. — Пока я был мелким пацаном, мы ходили вместе в школу боевых искусств и начинали в одной уличной банде. Он… как-то выручил меня из проблем, какие тебе и не снились, Ким Чонин. Не будь его, я бы до сих пор подставлял задницу старым мафиозным пердунам за дозу, наряжаясь в кружевные платьица и представляясь ублюдским погонялом «Сюмин», — рыжеволосый поморщился, на секунду вернувшись к неприятным воспоминаниям. — Бён попросил, чтобы я помог его боссу, если запахнет жареным и тот не сумеет справиться сам. Но Ким Чонин круче Брюса Ли всех раскидал — я не вспотел, убирая охрану снаружи, — китаец посмеивается, однако в сказанном проскальзывает невольное восхищение. — Не удивляйся ты так, у Бэка всегда котелок варил хорошо. Он догадался, что возвращение Ли неслучайное, и триада тоже с этим как-то связана. А я… не мог ему отказать. Чонин в который раз убеждается — с подчиненными ему невероятно повезло. Бён и Пак умели изображать из себя дурачков, неотесанную деревенщину, гопников, охотно притворялись тупоголовыми телохранителями, в действительности являясь хитрым и продуманным тандемом. Мужчина мог с уверенностью на них положиться, зная об их бесконечной преданности, и теперь мысленно выписал себе подзатыльник, ведь за продолжительное время душевного гостеприимства китайцев и родного картеля не вспоминал о них. Волнение уже начало покалывать в кончиках пальцев, когда Минсок вдруг сообщает, подавив смачный зевок: — С ним и его ушастым корешем все нормально. Они прячутся где-то в пригороде. Оказывается, второй — мастер конспирации. Бён говорит, что в том месте даже мошка не пролетит без ведома Пака. Чонин облегченно выдыхает, потирая переносицу. С умением лихой парочки выкручиваться из проблем они вряд ли попались бы в лапы картелю, но мужчина не хотел бы, чтобы с ними что-то произошло. Тем более — по его вине. Бён и Пак ничем ему не обязаны, а в связи с последними событиями точно не могли рассчитывать на зарплату и расчетные, но все равно помогали ему. От этого на душе невольно становилось теплей. — Как видишь, за тебя много кто жопу на британский флаг рвет, Ким Чонин. Постарайся распорядиться выигранным временем с толком, ладненько? — советует китаец, непреднамеренно подтверждая мысли собеседника, и мягко притормаживает около высокого многоквартирного дома. — О, моя остановка. Ким за разговором не сразу заметил, что они вернулись в город и очертания окружающих домов смахивали на знакомый мужчине Мёндон. Минсок достает ключи из замка зажигания и швыряет их на колени опешившему попутчику. — Тут наши с тобой пути расходятся. Мне еще нужно придумать складную брехню для Ифаня и отрепетировать виноватую рожу. А твоя кривая физиономия явно говорит: «Вали быстрее, я хочу вернуться к своей сладенькой крошке», — рыжеволосый посмеивается над собственной остроумной ремаркой, затем достает из кармана кусок бумаги и протягивает его Чонину. — В Сеуле огнестрел достать сложней, чем окаменелое драконье дерьмо, но эти ребята найдут тебе даже ракетную установку. Назовешь мое имя — оно что-то вроде промокода на скидку. Он немного помолчал, рассматривая свое отражение в боковом зеркале. — Бывай, Ким Чонин. Сделай так, чтобы все это того стоило.

* * *

Молодой мужчина выплюнул спрятанную под языком таблетку, допил минеральную воду, выбросив пустой пластик в ближайшую урну, вручную защелкнул дверцы автомобиля на встроенный замок и убедился, что машина хорошо скрыта в кустах около парковой зоны. Он не стал ехать на ней прямиком к заветному дому — несмотря на откровения Минсока, Чонин не был готов тут же безрассудно довериться китайцу, а поэтому решил прогуляться парочку кварталов пешком. Заправил измазанную кровью и грязью рубашку в брюки, пригладил волосы и спрятал перебинтованную руку в карман, чтобы не спугнуть случайных прохожих, если те встретятся глубокой ночью. Неоновая бирюзовая табличка над круглосуточной аптекой сообщала, что уже двадцать минут как перевалило за полночь, холод пощипывал за пальцы рук и покрывшуюся гусиной кожей шею, а вокруг царила умиротворенная, густая тишина. Он старался шагать бесшумно и быстро, периодически оглядываясь назад, высматривая возможных преследователей. Рыжеволосый абсолютно прав — Киму безумно хотелось встретиться с тем, к кому постоянно возвращались все его мысли. С одной стороны, это желание было абсурдным — за ним объявил охоту картель, триада тоже вскоре подключится к поискам опального Чонина и глупо рисковать головой ради встречи с надежно спрятанным Кёнсу. Лучше бы схорониться и переждать несколько дней, пока не поутихнет жажда мести бывшего босса. С другой — мужчина скорее отгрызет себе еще пару пальцев, чем согласится с логичными доводами рассудка. Он не мог противостоять желанию увидеть До. Убедиться, что с ним все в порядке, что он цел и здоров, и что Ли точно не доберется до него. Эти незнакомые эмоции колотились в груди, сдавливая легкие, и Чонин практически задыхался. То ли от того, что перешел от шага к легкой трусце, то ли от того, что захлебывался от свалившихся одновременно оглушительных чувств. Квартал, в котором мужчина купил тот самый небольшой коттедж, не пользовался популярностью и не был густо заселен, а сам дом выстроен на нелюдимом отшибе, спрятанный за высоким каменным забором и старым покосившимся ясенем. Ближайшие к нему здания пустовали, выставленные на продажу, поэтому о любопытных бдительных соседях Чонин не беспокоился. Он остановился около двухэтажного нескладного особняка, примыкавшего к нужному ему дому, осторожно осмотрелся и спокойно вошел на чужой участок, плотно закрыв дверь металлической калитки. Прошел вдоль каменной кладки, стараясь не задевать шуршащий неухоженный кустарник, и при помощи незаметной дыры в заборе очутился в давно запущенном, обросшем сорняками саду, откуда открывался обзор на все два этажа коттеджа и запасной боковой вход. Ни в одном из узких окон свет не горел, прямоугольники зияли пустой чернотой, лишь тихонько поскрипывала слева старая скамейка-качели. Если Кёнсу был там, он, конечно, уже давно спал. Чонин на несколько минут притаился, раздраженно убирая от лица назойливо лезущие ветки вечнозеленого куста, прислушиваясь к окружающим звукам. Не уловив ничего подозрительного, он тихо подошел к двери черного входа и выудил из-под кадки с засохшим цветком дополнительный ключ. Аккуратно открывая замок, Чонину весело подумалось, что на месте Кёнсу он бы сейчас долбанул себя по голове чем-нибудь тяжелым, потому как обстоятельства к этому располагали. Хрен знает, кто может в час ночи ковыряться в замке, верно? Коридор в сероватом лунном свете, заглядывающем внутрь из-за спины Кима, казался недружелюбным и пустым. Громко тикали часы в мрачной глубине комнаты по правую сторону, жужжал электрический бойлер на кухне и о чем-то возмущенно бурчала вода в канализационной трубе. Пахло хвоей, мылом и лимонным чистящим средством, отличающимся от привычной затхлости, въевшейся в многолетние стены. Мужчина стянул с ног ботинки и сделал один-единственный шаг от порога, как его вдруг прошибло током из-за мягкого низкого голоса, прозвучавшего оглушительно в тишине: — Чонин. Зажглось тускловатое старомодное бра на стене, а Ким сощурился, так как после темени улицы освещение резало глаза. Кёнсу стоял на расстоянии вытянутой руки и совсем не выглядел сонным — внимательный взгляд цепко прошелся по худощавой фигуре Чонина, останавливаясь на кровавых разводах рубашки и перемотанной кисти, какой мужчина опирался о стену. Он был одет в теплый бежевый свитер и светлые брюки, от него веяло домашним уютом, из-за чего у Кима болезненным спазмом сдавило горло. Он тяжело сглотнул, неловко улыбнулся и одернул вниз испачканную одежду, не зная, куда деть кажущиеся лишними руки. — Прости… Я напугал тебя? — сиплые слова проталкивались изо рта с трудом. — Нет, — До мотнул головой для убедительности, продолжая смотреть на мужчину. — Пойдем. Он усадил Чонина на кухне, плотно задернул все шторы и только потом включил свет. Сел напротив него и принялся осматривать, а Ким невольно представил себя на приеме в больнице: сосредоточенный взгляд, сведенные над переносицей брови и уверенные действия доктора. Кёнсу сперва оглядел его лицо, легонько прикоснулся к синяку над скулой, заставил расстегнуть и снять рубашку, придирчиво рассматривая плоский живот. Принес неизвестно откуда взявшийся стетоскоп и, управляя вдохами и выдохами мужчины, тщательно вслушивался в грудные хрипы. Попросил повернуться спиной и зачем-то сдавил ледяными пальцами бока, глухо бормоча что-то невнятное. Чонин всякий раз задерживал дыхание, когда чувствовал его прикосновения и неосознанно подавался навстречу в попытке продлить их хотя бы на лишнюю секунду. А еще руки Кёнсу ощутимо дрожали, несмотря на то, что он притворялся сконцентрированным на осмотре профессионалом, и Ким считал себя полнейшим придурком, глупо улыбаясь из-за этого. До волновался за него, и это стоило каждого синяка или царапины на его теле. Неожиданно терапевт прижался к спине Кима лицом, касаясь горячими губами и холодным кончиком носа места меж острых лопаток. Пальцы давили на смуглые бока сильней прежнего, а трепетный выдох теплой волной пронесся вдоль чужого позвоночника. Сердце Чонина на мгновение остановилось. — Живой, — прошептал Кёнсу, легонько целуя покрывшуюся мурашками кожу. Мужчине безумно хотелось увидеть его лицо, но он не посмел прервать момент. Замер, не дыша, нашел целой рукой ладонь До и нежно огладил выступающие костяшки. Объятия немного ослабли, поэтому у Кима все же получилось повернуться к терапевту, и от его внимания не укрылись покрасневшие глаза Кёнсу, какие тот быстро спрятал за густой челкой, сдергивая с шеи мешающий стетоскоп. — Прими душ, — не терпящим возражений тоном говорит До, — а потом я займусь твоей рукой. Чонин не понимает, откуда взялась эта робость и неуверенность, но он послушно кивает и бредет в сторону душевой, кожей чувствуя на себе мимолетные взгляды Кёнсу. Простенькое зеркало отражает помятую и грязную физиономию, но, по его мнению, все не так уж и плохо. Ким рассчитывал на худшее. И только сейчас он понял, насколько устал и вымотался. Оставшийся кусок отрезанного пальца саднил, ныли избитые бока, щипал прикушенный в потасовке язык, а в голове шумело из-за поднявшейся температуры. Он с трудом расстегнул отказывающимися слушаться руками ремень брюк и стянул их вместе с бельем, неуклюже стал под душ и прикрыл глаза, упершись ладонями в шершавую керамическую плитку, пока теплая вода тонкими струйками расчерчивала измученное тело, а подрагивающие ноги позволяли удерживать равновесие. До сих пор не верилось, что получилось выбраться из лап картеля относительно целым и невредимым. И что это самый настоящий До Кёнсу возится на кухне, а не очередная нереальная фантазия воспаленного разума. Может, он все еще подвешен к потолку на складе триады, а сознание играет с ним злую шутку, маскируя горькую реальность желанной иллюзией? Мужчина специально ущипнул себя за кожу на животе и зашипел от боли, но тесная душевая никуда не делась. Синяя керамическая плитка не раскололась воображаемой мозаикой, выстроившись воняющим рыбой металлом и облупившейся краской, а мирный шелест воды не сменился оглушительным грохотом ливня. Облегчение накрыло внезапно и с головой. Чонин захлебывался всепоглощающей радостью, не обращая внимания на стекающую по щекам соленую влагу. Он намылил колючую мочалку и начал ожесточенно тереть липкую кожу, сдирая въевшуюся в нее грязь вперемешку с кровью. Трогал все, кроме обрубка, ведь им должен заняться Кёнсу. Ким слышал, как осторожно открылась дверь за его спиной и через минуту закрылась, а на крышке корзины для белья появилась стопка чистой одежды и махровое полотенце. До ничего не сказал, не остался, и мужчина ему благодарен за это — он не хотел бы, чтобы тот видел его в минуту слабости, пускай ничего постыдного в ней не было. Спустя минуту борьбы с негнущимися пальцами за натянутые правильно спортивные штаны распаренный Чонин снова сидел на кухне, вытирая насухо волосы и не сводя глаз с Кёнсу. Тот, отвернувшись, молча колотил что-то в пластиковой миске и периодически поглядывал на греющийся, потрескивающий старенький чайник. На столе рядом с Кимом обнаружился любопытный набор: пузырек с жаропонижающими таблетками, блестящая пластинка обезболивающего, чистый бинт и упаковка соды. А еще здоровенная чашка, пахнущая крепким листовым чаем. — Это из-за меня? — тихо говорит До, и приподнятые узкие плечи выдают его напряжение. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, о чем он спрашивает и какого ответа ждет. Кёнсу не дурак и давно понял, что Ли — не обыкновенный бизнесмен, а Чонин — точно не среднестатистический владелец клуба со сталкерскими замашками. И, по сути, все это действительно из-за него. Просыпаясь утром несколько дней назад, затягивая на шее один из однообразных черных галстуков и по привычке разглаживая складки пиджака, Чонин представить себе не мог, что его жизнь так кардинально изменится. Что господин Ли обозлится на него, кретин Тао отрежет его мизинец, а шестерка триады чудесным образом спасет от последующих пыток. И что он влюбится, как мальчишка, после одного единственного неловкого разговора. Но Чонин не был огорченным, расстроенным или шокированным произошедшим. В груди разливалось сладкое чувство радости оттого, что Кёнсу находился рядом с ним, никто не знает, где они и можно ненадолго расслабиться. Можно наконец-то крепко обнять его и зарыться носом в мягкие волосы, легкомысленно отложив мрачные мысли на следующий день. Попросить прилипчивый страх, колотящийся внутри, заткнуться и спрятаться куда подальше. Ким обязательно подумает обо всем завтра, сообразит толковый план и постарается выкрутиться из огромнейшей кучи проблем, на которые он обрек себя собственноручно, допустив ошибку, о какой его в самом начале предупреждал господин Ли. Но черта с два мужчина пожалеет об этом. Сейчас вся его жизнь вместо тумбочки-талисмана сосредоточилась на миниатюрном докторе со смелым взглядом и дрожащими руками, и Чонин никогда еще не чувствовал себя счастливей, чем сегодняшней ночью. — Нет, — отвечает, слабо улыбаясь. — Из-за меня. И ты разве не знал, что среди сталкеров со стажем отрезать мизинец — то же самое, что высморкаться? — Идиот, — дрогнувшим голосом резюмирует Кёнсу, наливает обжигающий кипяток в чашку с чаем, ставит на столешницу пахнущую содой миску и наконец-то садится рядом. Смотрит прямо, не прячась за челкой, не отворачиваясь и не прикрываясь сторонними делами. В огромных карих глазах — ураган эмоций, жгучая смесь из облегчения, обеспокоенности, робкой радости и решительного желания помочь. Он разматывает влажную замызганную тряпку, осторожно разглядывает кривой обрубок, очищает смуглую кожу от всего лишнего и медленно погружает кисть мужчины в пластмассовую ванночку с разведенной содой. — Знаешь, когда я первый раз столкнулся с ампутацией — грохнулся в обморок прямо около регистратуры и разбил себе лоб об пол, — улыбается воспоминаниям До, вытягивая из пузырька таблетку жаропонижающего и выдавливая на ладонь анальгин. — Мелкий пацан просто неудачно баловался с петардами, у него из носа текли сопли, обгорела бровь и не хватало двух пальцев, а его мать, стоявшая рядом, была белее мела. Зато я не забуду его громкий хохот — через две минуты меня привели в чувство и приклеили на голову дебильный желтый пластырь с дракончиками, и он показался мелкому жутко смешным. На Востоке я видел вещи намного хуже, и там пластырь с дракончиками уже не спас бы от вопросов и умоляющих взглядов парней, каким ноги и руки оторвало из-за мины. Не понимаю, почему… Я всегда относился к такому хладнокровно, но сейчас ощущаю, будто палец отрезали и мне тоже. Он заставляет Чонина запить таблетки чаем и тянется узкой ладонью к лицу мужчины. Гладит мягкую кожу, цепляет кончиками пальцев мочку уха, наклоняется и невесомо целует краснеющую ссадину на подбородке. Поднимается выше, трогает губами скулу, задевает уголок губ Кима и трется носом о щеку, горячо выдыхая. Чонин кладет здоровую руку ему на поясницу, приподнимая край свитера и прижимая пальцы к теплой спине, уговаривая собственное сердце стучать не настолько быстро. Кёнсу пахнет ромашкой, мылом и мятой, и все его эмоции как на ладони, особенно в тот момент, когда он вглядывается в лицо Чонина, жадно блуждая взглядом по каждой черточке и удерживая его руками за щеки. А мужчина, кажется, окончательно пропал в его потемневших бездонных глазах. — Прости, — шепчет, очерчивая большим пальцем контур нижней губы Кима, опустив вторую ладонь на его бедро. — За что? — Я почти испугался, что ты нарушишь свое обещание, и почти сделал то, чего не следовало делать. Но Бэкхён сказал — шеф вертлявый, будто уж, и выберется отовсюду, и я решил подождать еще чуть-чуть. Подумал вдруг, что больше никогда не смогу тебя… — он срывается и замолкает, шумно дыша носом и сглатывая, вцепившись рукой в колено Чонина столь сильно, что немного больно. Но Киму плевать. Комок в горле не дает говорить, но словами и не выразить тот океан чувств, бушующий внутри мужчины. Он ведь тоже чуть не натворил глупостей и не сдался. Едва не лишил себя До Кёнсу, к которому так долго шел. Возможно, всю жизнь блуждал в бесполезных поисках, хотя стоило просто-напросто попасть к девяти на прием в центральную сеульскую больницу. Чонин прислоняется лбом ко лбу Кёнсу, а тот прикрывает глаза и глубоко вздыхает. Длинные темные ресницы трепещут, бросая косые тени на бледные щеки, на скуле чернеет крохотная родинка, и сухие губы приоткрываются, собираясь еще что-то сказать, но не успевают. Мужчина приникает к ним поцелуем, медленным и нежным, забираясь ладонью выше под свитер, щекоча светлую кожу и чувствуя губами несмелую улыбку До. Сердце разрывается на миллионы вибрирующих от любви кусочков, и Чонин понимает, что все стало на свои места. Так и должно было быть с самого начала.

* * *

Он просыпается неожиданно, упираясь взглядом в серый ровный потолок. С полминуты вглядывается в тонкую трещину, идущую прямо от бронзового светильника и бесследно пропадающую в темном углу, прислушиваясь к окружающим звукам. В комнате свежо и прохладно, из приоткрытого окна тянет ранним утром, Чонин широко зевает и часто моргает, прогоняя остатки сна и пелену перед глазами. Кусок отрезанного пальца беспокойно дергается, но не болит, температура спала, поэтому он наконец-то может здраво соображать. Спросонья не сразу понимает, что удобно лежит на чьем-то плече, а чужая рука бережно поглаживает волосы, приятно массируя кожу. Поворачивает голову и встречается взглядом с ласково улыбающимся Кёнсу, у какого сна ни в одном глазу. Тот касается прядей его каштановых волос, вторую руку положив на живот мужчины. — Ты спал? — сипит Чонин, накрывая ладонь До своей и переплетая их пальцы. — Нет. Не получилось заснуть. Последнее, что Ким помнит — они с Кёнсу долго целовались на кухне, затем терапевт перебинтовал его обрубок, вынудил выпить весь крепкий чай и посмеивался над разморившимся Чонином, которого переживания, травмы и жар отчаянно клонили в сон. Он с трудом дошел до кровати при помощи До и моментально заснул, коснувшись щекой подушки. А ведь собирался бодрствовать, желая потратить лишнее время, подаренное ему, только на Кёнсу, но точно не на какой-то бестолковый сон. — Тебя ночью лихорадило, я поставил компресс и поменял твою футболку, пока температура не прошла, — сообщает Кёнсу между делом, не отрывая прямого взгляда от Чонина и щекотно водя подушечками пальцев за ухом. — Извини. — Балбес, за такое не извиняются, — недовольно ворчит Кёнсу, обхватывает его рукой поперек живота и прижимается всем телом к боку, зарываясь носом в смуглое плечо. Киму хочется извиниться еще за множество вещей и за то, что они оба находятся на волоске от фатального исхода, преследуемые картелем во главе с преданным господином Ли, но он делает кое-что другое. Он переворачивается на бок и крепко обнимает До, вжимая его худое тело в себя. Находит губами его губы, целуя мягко и настойчиво одновременно. Вчера, будучи в беспамятстве, он в полной мере не оценил то, что они вместе с Кёнсу совершенно одни в изоляции на маленьком островке безопасности среди агрессивного сеульского моря, бушующего за деревянными стенами. Он окончательно и бесповоротно влюблен, бесконечно взволнован и может больше не скрывать своих чувств. Кёнсу охотно отвечает на поцелуй, его руки забираются под тонкое одеяло, находят край кимовской футболки и задирают ее вверх, касаясь моментально поджавшихся мышц живота. Пальцы терапевта теплые, проворные и нетерпеливые, отчего в следующий миг ненужный предмет одежды отлетает в сторону, как и свитер самого До. Его тело худое и бледное, однако Чонин восхищенно замирает, разглядывая выступающие острые ключицы, аккуратные розовые соски и нежный плоский живот. Чтобы после пройтись по всему этому губами. Он ласкает языком гладкую кожу шеи, сдавливая пальцами поясницу и оглаживая торчащие косточки таза, пока Кёнсу возит затылком по подушке и притягивает его к себе ладонями за сильные плечи. Задумываться о чем-то или останавливаться не хочется. Да и не получится, ведь им обоим это было необходимо. Ощутить, что они действительно есть друг у друга не в виде неловкого поцелуя или короткого разговора по телефону, а здесь и сейчас. Как можно ближе, оставляя невидимые метки и уверенно заявляя другому о принадлежности. Любое касание — будто вердикт. До Кёнсу только его и ничей больше. Чонин с жадностью целует бархатную кожу живота, вытянув выше длинные руки и сминая ими чужую грудь, задевая соски и слыша от Кёнсу едва уловимые стоны. Тихо, на выдохе, но мужчина сходит с ума от каждого из них. Опускается ниже, цепляет подбородком кромку штанов До, приподнимается и смотрит на него, беззвучно спрашивая разрешения. Щеки горят огнем, неуверенность переплетается с всепоглощающим желанием и страстью. Кёнсу смотрит в ответ, его потемневшие глаза широко распахнуты, пухлые губы пересохли, а грудная клетка вздымается быстро и рвано, в такт сбрендившему сердцебиению. Он молча кивает, и Чонин, судорожно сглотнув, осторожно стаскивает с него штаны, тут же наклоняясь, оглаживает пальцами мягкие узкие бедра, отмечая на них трогательную россыпь маленьких родинок. Проходится трепетными поцелуями по каждой, выводит ладонями круги на острых коленях и горячо выдыхает, приникая губами к солоноватой коже на внутренней стороне бедра. Над серовато-розовым горизонтом начинает подниматься прохладное осеннее утро, в комнате светлеет и Чонину происходящее кажется иллюзорным и нереальным. Словно призрачная утренняя дымка, что развеется при первых лучах солнца. Он смаргивает пелену перед глазами и внимательно смотрит на До. Взгляд Кёнсу, направленный только на него в ответ, блестящий и откровенный. Прямо говорящий о его припрятанных чувствах выразительнее любых слов. Они вновь целуются, задыхаясь друг другом, пока До пытается сдернуть штаны с Чонина, а тот пальцами ласкает его член, кружа большим по влажной от смазки головке. Кёнсу шепчет что-то бессвязное, хватает зубами нижнюю губу Кима и обнимает руками взмокшую смуглую шею, теряясь в эмоциях и подаваясь навстречу движениям чужой широкой ладони. Его чувственные хриплые стоны, горячий шепот будоражат все внутри Чонина, в груди вспыхивают вулканы и разливается огнем лава из эмоций, а внизу живота скручивается щекочущий ноющий узел. И он уже не помнил, ласкал ли кого-нибудь прежде так же, и жил ли вообще до встречи со странным терапевтом. Он растягивал его неторопливо, отыскав на тумбочке тюбик крема, пахнущего ромашкой и лекарствами, нежными поцелуями отвлекая от болезненных ощущений. А затем толкается внутрь, держась за худые бока Кёнсу и пристально наблюдая за выражениями его лица. Длинная темная челка налипла на взмокший лоб До, бледные щеки раскраснелись, как и шея вместе с кончиками ушей. Трепетное дыхание вырывалось через приоткрытые влажные губы, сменяясь негромкими стонами, а руки крепкой хваткой вцепились в смуглые предплечья. И огромные глаза — бездонные, почерневшие от эмоций, неотрывно глядящие на Кима. Он был прекрасен. И сердце Чонина с каждым толчком на секунду останавливалось. Они занимались любовью исступленно и немного резко, иногда вовсе замирая ради очередного волнительного соприкосновения губ или переплетения пальцев. Кёнсу оглаживал ладонями его широкую спину, очерчивал контур челюсти, вылизывал подрагивающий кадык и беспорядочно целовал лицо, шепча его имя. Он беспокойно метался под Чонином, елозя пятками по сбившемуся покрывалу и громко простонав, когда тот внезапно остановился и обхватил его член рукой, быстро и ритмично водя по нему, доводя до оглушительной разрядки. И сам вскоре последовал за ним, жмурясь до белых кругов перед глазами и сильно стискивая мягкое бедро. Оба восстанавливали дыхание в абсолютной тишине. Чонин притянул Кёнсу к себе и обнял со спины, проводя губами по плечу и мягко скользя рукой вдоль живота, по линии предплечья, поднимаясь вверх и щекоча подушечками пальцев влажную шею. До дрожал в его объятиях, молча целуя смуглое запястье и тычась кончиком носа в открытую ладонь здоровой руки. Реальность происходящего больше не казалась эфемерной. Чонин не хотел, чтобы это заканчивалось. И ни за что не позволит отобрать это у него.