Красавцы и чудовище

Взрослея, мы становимся теми, кого боялись

Подарки не должны заканчиваться. Подарков должно быть много! Гермиона почти приплясывала от пьянящего ощущения, переполнившего грудь перед этой дверью. — Доброе утро! Он не мог знать, что на улице вечер давно и прочно. Окна в его комнате были невидимыми, плотно законсервированными магией, неотличимыми от серых стен. Он не спал. Несколько часов уже не спал, обошел свое новое обиталище, обратно лег в кровать, поворочался. Гермиона дала ему время все прочувствовать и обдумать. — Гермиона Грейнджер. Какая неожиданность! Или вы уже изволили сменить фамилию? — Люциус отличал кошмары от реальности. Пока отличал. — Не изволила, — вновь все шло не так, как она хотела, не те вопросы, слишком свободное поведение. Люциус умел держать марку, его дух железными тисками сжимал слабое, истощенное тело. — Чем обязан вашему вниманию? Воздух шумно вырвался через плотно сжатые зубы. "Как он смеет оставаться таким несломленным? Как смеет!?" — Я предложил бы вам присесть, негоже даме стоять, но в этой комнате, увы, нет стула. Гнев подчистую спалил все заготовленные речи: плавные, игривые, четко выверенные, составленные старательно и не без художественного вкуса. Гермиона отрывисто взмахнула рукой, и часть стены стала прозрачной. Магического света в потолочном светильнике хватило, чтобы он увидел Драко. Чтобы заткнулся, подавившись вежливыми колкостями, чтобы они ему в глотке поперек встали, чтобы расправившиеся было плечи вновь опустились. Упоительное, злое чувство от произведенного эффекта вернуло девушке хорошее настроение. — Я присяду, не сомневайтесь! — медленно, от бедра, шурша богатыми юбками, Гермиона подошла к замершему мужчине. Мало осталось от прежней роскоши. Практически ничего. Лунное серебро волос потускнело и было забрано в неряшливый хвост, щетина спрятала мужественную линию подбородка, морщины очертили гневно раздутые крылья носа и искривленный в бессильной злобе рот. Можно встряхнуть, пройтись пушистой щеточкой и явить миру былое кичливое великолепие, а потом растоптать еще раз. Уже окончательно. — Люциус, — девушке нравилось произносить это колючее, но сладкое имя, язык интимно касался неба на длинном "Л", порождая море волшебных искорок. Возраст перестал иметь значение, и, что особенно ценно, между ними больше не было статуса. На постель Гермиона запрыгнула ласковой кошкой, желающей потереться о руку хозяина. — Как самочувствие? Мужчина оторвался от созерцания стены, окончательно потерявшей прозрачность и скрывшей трапезничавшего Драко. — Превосходно. Видимо, стоит благодарить за это вас. — Вот удача! Значит, труды мои не пропали даром! — Гермиона пододвинулась еще ближе, почти перебралась Малфою на колени. Люциус не выдержал напряжения, дернулся, будто через ложе пропустили электрический разряд. — Что вы хотите, Грейнджер? — Фу! Бестактная прямолинейность! И где только твои манеры? Она уже не могла остановиться, как хищник, почувствовавший вкус крови, треплет добычу, даже услышав треск её позвонков. Малфой еще не треснул. Он еще был цел. Жив. Интересен. Гермиона оседлала его, коленями зажала худые бедра, возбуждение собиралось горячим сгустком, тянуло низ живота. — Ты будешь любить меня. Засыпать со мной, просыпаться, целовать плечи, говорить всякие ласковые глупости. — Вы сошли с ума, Грейнджер! Это неприемлемо. Разница в возрасте и… Она не дала договорить, впилась злым поцелуем в потрескавшиеся сухие губы, слизнула мгновенно выступившее горькое железо. — Разница в возрасте? — смех подкатил в горло, неподавляемый и мерзкий как рвотный позыв. — Эта разница раньше мешала тебе меня трахать!? Уже не помнишь? Я помню, черт! Я не ушла в несознанку. Почки от холода и побоев отказали, но и это тебе не помешало! Ты не находил это неприемлемым! Думал, остался незамеченным? Белые волосы, метущие по грязному полу прямо перед разбитым носом. Туда-сюда. Нуууу? В узких, отвыкших от света зрачках, заплясали болотные огоньки страха. — Что вы на самом деле хотите, Грейнджер? — голос дрогнул, он отвел взгляд. Сломался, сломался! Радость от этого открытия быстро сменилась разочарованием. — Я все уже сказала. Ты будешь самым влюбленным, галантным, ласковым, Люциус. Или твой сын вернется обратно кормить дементоров. Есть возражения? Ударила по больному. Он собрал последние силы, рванулся, подминая, заинтересованно замершую Гермиону под себя. Дрожащие пальцы щекотно прошлись под юбкой, подушечками цепляя чулки, ощупали подвязки, нагло исследовали тугую клеть корсажа. Сложно было остановиться. Перестать смеяться, глядя в серое от напряжение лицо. — Её нет! Нету! Палочку я с собой не брала… ты можешь убить меня, но тогда вы оба подохнете с голода. И да, ты протянешь дольше. Мой труп можно будет есть. И не только есть… если уж тогда не побрезговал… любишь мертвечину? А, Малфой? Отвращение исказило его лицо, расширило зрачки под подрагивающими выцветшими ресницами; по высокому лбу скатилась капля пота. Гермиона поймала её языком. Солёная… — Не знай я, что Беллатриса мертва, — он замолк, шатко поднимаясь с кровати. — Взрослея, мы превращаемся в тех, кого боялись, Люциус. Фонтан веселья иссяк, оставив после себя выжженную пустоту и невысказанные вопросы. Зачем были те зелья? Зачем ты не дал мне подохнуть в темных залах Мэнора?