По собственному желанию - 2

      — Не кричите и извините. Я был не прав, но вы поймите, я Киру не защищаю. Мне ее просто жаль.       — Господи! Вы бы себя пожалели, Андрей Павлович! Себя и всех нас, — Катя снова зашмыгала носом, — вы же ничего еще не знаете, — и слезы полились из ее глаз градом.       Вот тут мне стало страшно по-настоящему. Ничего больше слышать не хотелось, и знать ничего не хотелось больше тоже. Я даже малодушно подумал встать и убежать в свою палату, пока не поздно, пока я еще ничего не знаю. Не надо меня осуждать за мою трусость, она была секундной, она была «до», она была естественной. А, впрочем… я ведь пишу это не для того, чтобы оправдаться. Так что можете меня осуждать, сколько вам хочется.       — Катюша, не плачьте, пожалуйста. И расскажите мне все, если можете. Все-все.       — Могу, Андрей Павлович. Только не знаю как, мне так вас жалко, — губы ее снова скривились, а глаза наполнились слезами.       — А если жалко, то рассказывайте. Неужели вы не понимаете, что я сейчас думаю о самом, самом страшном, чего, может, и не случилось, так что я готов ко всему. Говорите.       — Когда нас всех увезли в больницу… Нет, еще до того. В общем Роман спас меня, вот видите пластырь на шее? — я кивнул. — Он проткнул мне горло шариковой ручкой, чтобы дать доступ воздуху, — у меня мороз побежал по коже. — А потом он нашел вас. Вы уже были в предсмертных конвульсиях, в моем кабинете, на полу. Это просто чудо и счастье, что реанимация оказалась под рукой. Но не только мы с вами пострадали, Ромка и сам испил водицы, правда, ему помощь пришла вовремя и он пролежал в больнице всего два дня.       — Господи, какой ужас! Да Кира, она… она просто… убийца.       — Да. И вы даже не представляете до какой степени. Нас троих ей показалось мало. Она поехала домой к вашим родителям.       Наверное, я отключился, потому что какой-то отрезок времени память не зафиксировала. Следующее воспоминание — я сижу на Катиной кровати, она бледная, растирает мне руки, а лицо у меня мокрое. Это не пот, пот не течет такими прохладными струйками.       — Андрей Павлович, послушайте меня, Андрей Павлович, все живы. Вы меня слышите? Все живы.       — А почему же они не приходят? — я сам не узнал свой голос. Он был какой-то старческий и дрожащий.       — Маргарита Рудольфовна лежит в палате рядом с моей, моя мама сейчас за ней ухаживает.       — Что с мамой? Катенька, скажите мне правду.       — У Маргариты Рудольфовны был инсульт. Малый инсульт и правого полушария мозга, а это хорошо, это очень хорошо, — поспешно добавила Катя. — Я знаю, нам врачи все объяснили. Значит, и речь к ней вернется, и ходить она сможет.       — Мама парализована?       — Да, Андрей Павлович. Но прогнозы очень-очень хорошие. Честное слово, я не вру. Ну, хотите, я маму позову? Она вам все расскажет и вы убедитесь, что я не вру. Ну, куда вы вскочили? Маргарита Рудольфовна спит, не нужно ее сейчас тревожить.       — Катя, я только гляну издалека и сразу вернусь.       Катерина цербером встала у самой двери.       — Я не дам вам тревожить ни маму, ни Маргариту Рудольфовну. Я не дам вам сейчас впасть в панику. Вы еще не все знаете и вам еще нужны силы. Или вы меня слушаетесь, или я замолкаю.       — Хорошо, Катюша. Говорите дальше, — и тут до меня дошло, — папа? Что с папой?       — С Павлом Олеговичем все намного хуже. Он в реанимации, в состоянии искусственной комы после операции на сердце. Прогнозы неутешительные, — ровно монотонно, словно робот, сказала Катя. — У него был обширный инфаркт.       — Я могу его увидеть?       — Нет, к нему вообще никого не пускают.       — Расскажите мне, пожалуйста, что натворила Кира.       Папа умирает! Из меня словно весь воздух разом выкачали. Мне больше не хотелось никуда бежать и ничего делать. Какая-то вялая тягучая апатия, как плащом, укутала меня всего с головы до ног. Хотелось только дослушать Пушкареву и пойти лечь спать. Возможно, это ее капли так действовали? А возможно, это я сам такой урод.       — Она приехала к вам в дом и сказала вашим родителям, что вы умерли, что вас убили. Павел Олегович стал звонить по всем телефонным номерам, но ни вы, ни Ромка, ни я, стараниями все той же Киры, не отвечали. Тогда Павел Олегович позвонил вам на работу. Трубку снял следователь… Видно в эту секунду ваши родители и поверили этой гадине. Вот так все и случилось. Ваша Ирина сменяет маму на дежурстве у Маргариты Рудольфовны, она нам с Ромкой все и рассказала.       По мере того как Катя рассказывала, плащ апатии слетел с меня со скоростью, близкой к скорости света. Затем появилась злость, затем ненависть, а когда Пушкарева замолчала, я вообще уже ничего не соображал, до боли в руках хотелось только одного, нет, двух вещей: вначале вырвать Кире язык, прямо вот так, голыми руками, с корнем вырвать. Чтобы никогда уже и никому этот лживый, мерзкий язык не смог сказать ни одного слова. А потом взять ее двумя руками за горло и сдавить его так, чтобы ее наглые, бесстыжие, холодные глаза из орбит полезли.       Наверное, я выругался, наверное, непроизвольно делал какие-то жесты руками, потому что Катя вдруг схватила меня за запястья мертвой хваткой за запястья и, глядя прямо мне в глаза, сказала четко и жестко:       — Вы не будете больше материться. При мне — никогда! И вы не будете устраивать самосуд, она свое получит, уверяю вас. Но это не значит, что вы, вместо помощи родителям, должны будете отсидеть срок за убийство убийцы.       — Как убийцы? Вы же сказали, что все пока живы.       — Мы все пока живы это правда. И все же эта дрянь стала убийцей. Вы готовы слушать дальше? — я был не готов! Но я прекрасно понимал, что это необходимо, и я кивнул. Катя выпустила мои руки и продолжила говорить, — Когда она ехала к вашим родителям, то, видно, проскочила поворот, а когда стала разворачиваться… Андрей Павлович, я ничего в этом не понимаю и не сумею вам рассказать правильно, вам это в подробностях Ромка потом расскажет. Я только суть, ладно?       — Она устроила аварию?       — Да. В машине по встречной полосе ехали мама с дочкой.       — Обе?       — Нет! Мать насмерть, девочка покалечена.       — Сколько лет ребенку, где она?       — Я не знаю точно. Где-то от восьми до десяти. А в какой она больнице я вообще не знаю.       — Катенька, а вас когда выписывают?       — Завтра, а что?       — А меня? — Пушкарева пожала плечами. — Катя, нужно будет узнать, где девочка и перевезти ее сюда, в вашу палату. Сможете все организовать?       — Я вряд ли это смогу, а вот Ромка, он да, он все сможет, — она как-то тепло улыбнулась. Но мне сейчас было не до этого.       — А откуда известно, что это именно Кира устроила аварию? Были свидетели?       — Нет, трасса была совершенно пустой. Но за три километра до места аварии есть пост ГИБДД. Их камера зафиксировала только одну единственную красную машину, которая проехала в том направлении в это время. Потом эта же машина через несколько минут проехала в обратном направлении, а через час с небольшим, как раз, вскоре после побега эта же красная машина снова проехала в направлении к месту аварии. Номера на машине были ее. И камера это зафиксировала.       — А почему вообще искали именно красную машину?       — Девочка рассказала, что именно красная машина их подрезала.       — Понятно…       Это было последнее слово, когда я еще мог держать себя в руках. А потом чудовищное чувство вины обрушилось на меня, придавив грузом смерти незнакомой женщины, покалеченным ребенком, инсультом мамы, комой отца, и маленьким пластырем в ложбинке на длинной Катиной шее...