По собственному желанию - 2

      POV Катя Пушкарева…       Вы когда-нибудь слышали, как воет смертельно раненый зверь? Нет? И я не слышала. До той самой ночи не слышала.       — А почему вообще искали именно красную машину? — спросил Андрей       — Девочка рассказала, что именно красная машина их подрезала, — ответила я.       — Понятно, — сказал он немного отрешенно и устало. Опустился на мою кровать, посмотрел на меня глазами больной собаки, прямо на заклеенный пластырем участок кожи на горле посмотрел. Потом обхватил голову руками, закачался из стороны в сторону и завыл.       Это было так страшно, что мне самой захотелось спрятаться и завыть. Знаете, это очень страшно, когда молодой, успешный, красивый и сильный мужчина, мужчина, которого ты так любишь, раскачивается и воет. Воет не переставая.       — Катенька, что с тобой, что случилось? — в палату влетела мама.       Я думала, что Андрей смутится, или хоть как-то отреагирует, но он, похоже, вообще не воспринимал окружающую его действительность. Как выл и раскачивался, так и продолжал.       — Мамочка, — я сунула ей в руки свой мобильный, — ты иди. Все в порядке, иди к Маргарите Рудольфовне, пожалуйста.       — Катюша, что с Андреем Павловичем? И зачем ты мне суешь свой телефон?       — Я все ему рассказала. Позвони Ромке, пусть приезжает. Немедленно. Слышишь? — прошептала я маме на ухо. — И врачей позови, я думаю, что Андрею нужно успокоительное. Только аккуратно, без паники, пожалуйста, мама.       — Все сделаю, — шепнула мне мама в ответ и вышла из палаты.       Я присела рядом, прислушалась к его вою и мне самой захотелось, своими руками придушить эту гадину. Андрюша не просто выл, он еще во всем случившемся обвинял себя, но так пронзительно и на одной ноте, что со стороны это слышалось одним непрекращающимся «у-у-у-у-у».       — Я виноват, только я виноват. Зачем я ее пожалел? Зачем я ее спасал? Она должна была сдохнуть, она, а не мы все. Она-а-а-а. Я виноват, я виноват. Я-я-я-я-я… Господи! Господи, прости меня…       Я больше не могла этого слушать. Обняла его голову, прижала к себе и заговорила, как говорят взрослые, когда хотят успокоить маленьких детей. Я больше не дала ему раскачиваться, я укачивала его сама, и гладила его по голове, и целовала его, и говорила, говорила…       — Ты ни в чем не виноват, слышишь? Андрюша, не бери на себя функции Бога. «Разве сторож ты брату твоему»? * Не тебе карать, не тебе миловать, не тебе становиться братоубийцей.       — Ты не понимаешь, я виноват, я очень виноват, — ну хоть выть так страшно перестал. И то хлеб.       — Ну, в чем ты винишь себя, Андрюшенька? — мне было все равно, что мы перешли на «ты», что сейчас может прийти Ромка, а, если посмотреть со стороны, мы со Ждановым более, чем в двусмысленном положении.       «Ничего, Ромочка, ничего. Ты же умница, я все сумею тебе потом объяснить, даже если тебе придется увидеть эту картину», — думала я, продолжая все так же целовать и гладить Андрея.       — В чем ты можешь себя винить? В том, что не позволил ей умереть? Да? Или в том, что не убил ее сам?       — Если бы она сдохла раньше, если бы она сдохла… — он снова завыл.       — А тогда ты винил бы себя в том, что она умерла. Ты ведь не знал бы, что она на такое способна, правда? Андрюша, случилось то, что случилось. Ведь ты хотел, как лучше. Хотел помочь человеку, хотел спасти. В чем же ты себя обвиняешь? В нормальном и человеческом желании помочь? Вот послушай. Послушай меня. Я как-то читала такой фантастический рассказ. Одного человека, у которого в войну убили всех родных, отправили в прошлое, чтобы он убил Гитлера еще маленьким, тогда не было бы войны, тогда его родители, его мать, его жена и его дети — они все остались бы живы. И он отправился убить Гитлера.       — Убил? — Андрей заинтересовался.       — Нет! Потому что он Человек, а ему предстояло убить ни в чем не повинного ребенка, который в этот момент играл с котенком и очень доверчиво и невинно посмотрел Человеку в глаза. Понимаешь, Андрюша? Невинно. Он еще не был ни в чем виноват. И человек понял, что если он сейчас убьет ребенка, он сам станет тем, кого пришел убить.       — Я мог не убивать, я мог просто не спасать.       — А разве это не одно и тоже?       — Я не знаю, я ничего не знаю, Катя. Я только знаю, что если бы она пусть не умерла, пусть. Но была бы закрыта в сумасшедшем доме, ничего не случилось бы.       — Это правда. Но почему ты винишь себя в том, что ее не закрыли? Ты кто? Психиатр? Или ты забирал ее когда-нибудь под расписку? Но насколько я знаю, если врач считает больного опасным для окружающих или для себя самого, то он не имеет права выписать пациента. Правда?       — Я ее никогда не забирал.       — Так почему ты себя обвиняешь? Что за манера считать себя Господом Богом, виновным во всем происходящем на земле? Это гордыня, Андрюша, один из смертных грехов.       — Кать!       — Да, Андрей.       — Спасибо тебе за все.       Он еще всхлипывал, но уже успокаивался. Именно в этот момент я и приняла для себя решение.       — Не за что. Андрей, ты понимаешь, что пока ее не нашли мы все в смертельной опасности?       — Понимаю, конечно.       — Тогда нужно успокаиваться, нужно брать себя в руки, и нужно начинать помогать ее искать.       — Как?       — Никто лучше тебя не знает о ее привычках, о ее связях, вообще о ней. И еще… Ты помнишь, что ты президент? Ты понимаешь, что от тебя сейчас зависит не только судьба людей, работающих в компании, но и быть ли «Зималетто» вообще?       — Поверь мне, что это меня интересует в последнюю очередь.       Это меня даже не разозлило! Это меня просто взбесило.       — Ну, правильно. Зачем нам думать о каких-то там работниках? На улицу их! А мы лучше будем упиваться своим горем, своим чувством вины, мы будем выть о своем прошлом, которого не изменить, и плевать на настоящее и будущее людей, которые от тебя зависят. Правильно?       — Катя, ты чего?       — Ничего! Конечно, какое тебе дело, что Машке Тропинкиной хоть на панель идти после увольнения, а Ольге Вячеславовне просто прилечь и умереть от одиночества останется, а я снова буду голодать, и моему папе никогда уже не сделают операцию и… и… и он, наверное, умрет, так ее и не дождавшись. Но это все ерунда, правда? Это тебя интересует в последнюю очередь. Зато как горько-сладко тебе будет потом плакать и винить себя в наших бедах!       — Катя, погоди.       — Не погожу! Не хочу и не буду. Только помни, Андрюшенька, твой отец тоже не переживет краха «Зималетто». Даже если его сейчас и спасут. Все, уходи! Я устала и хочу спать. Ты мне больше не интересен. И еще, помни, что в этот раз ты мог стать стражем брату своему, но ты опустил руки.       Он смотрел на меня так, как будто увидел перед собой зеркало, в котором отражался он сам, уродливый, трусливый и страшный. Я видела, что он снова впадает в панику. Боже мой, ну что я за идиотка? Не могла тактично и нормально поговорить? Почему я не учла, что он в горе, что он только сегодня из реанимации, что он сломлен и что на него сейчас свалилось столько информации и такой страшной, что это любого подкосит.       — Прости, Андрюша. Прости, слышишь. Я только… — ну, правильно, Катя Пушкарева всегда умела зареветь не вовремя.       — Это ты меня прости, Катя. И не плачь, слышишь, не надо плакать. Мы все обязательно решим, только дай мне чуть-чуть времени все переварить.       — У нас его нет, Андрей. У нас его нет.       — Катенок, что случилось? Я ничего не… А ты что здесь делаешь?       — Ромка! Ромка, как хорошо, что ты пришел, — теперь я знала у меня есть плечо, чтобы поплакать…