По собственному желанию - 2

      POV Роман Малиновский…       Я идиот. Вроде и взрослый, вроде и не дурак, а такой идиот, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Не мог я вчера поговорить с Катюшей, ну, не мог. Очень стыдно было за свой идиотизм.       У нас с Палычем какой уговор был? Он моих девочек не трогает, я — его. И это, когда речь шла всего лишь об «одноразовых зажигалках».       Одноразовыми зажигалками девчонок назвал Андрей, мол, пока газ есть, ты ее зажигаешь, кончился газ — покупаешь новую. Это сейчас я понимаю, какие мы были подлецы и циники. Да, девчонки продавались. За то, чтобы участвовать в показах, за то, чтобы засветиться в проспектах или журналах. Они продавались, мы их покупали. Эдакая суррогатная любовь… на пару ночей. Господи, какой ужас! Ведь никому мы сами по себе не нужны были, только как средство достижения цели. А нет, вру Кире Андрюха был нужен, но такое нужен, никому не нужно… Что-то я в сторону далеко убежал.       Так вот, никогда мы девочек не делили. Что на наш век баб не хватало, чтобы не пересекаться и не давать друг другу повода даже для секундного недовольства. Так неужели Андрюха мог бы покуситься на ту, которую я люблю? Да никогда! Ведь я тоже никогда бы и в сторону той, которую Ждан полюбил, бы и не взглянул бы, даже если бы сам ее полюбил. А в порядочности друга я усомнился.       И в Катюхе усомнился. Хотя… что значит усомнился? Она мне вообще-то в любви до гробовой доски не клялась. То, что она Андрея любит, я прекрасно знал. Как знал и то, что Катя — это Катя. Кристальнейший, честнейший человечек. Никогда она не стала бы Палычу в любви признаваться без того, чтобы вначале сказать мне «прости и прощай».       Да, я приревновал, и еще как. У меня все внутри ходуном заходило, когда услышал окончание их диалога и увидел, как Андрей обнимает ее, но это не давало мне никакого права бросать Катенку такие злые и мерзкие слова. Вот уж истину народ глаголет — не головой мужик думает, а головкой. Животное я, а не человек разумный. Ведь даже тогда, когда знал, что Катя всего лишь утешает Палыча, даже тогда все внутри закипало.       И как я мог вчера, после всего происшедшего, Катюше в глаза смотреть, как мог с ней поговорить? Мне и сегодня безумно стыдно и страшно! Но поговорить все-таки нужно. Даже если это будет наш последний разговор. Я ведь вчера от разговора уклонился еще по одной причине. По какой? Я панически боялся, да и сейчас боюсь, что она хотела мне сказать то самое «прости и прощай». И тогда… ничего тогда уже не поделаешь. Ее просто не станет в моей жизни, раз и навсегда не станет. И с этим мне нужно будет как-то жить дальше. А я вчера не готов был к этому. Сегодня готов, а вчера еще не был готов.       Сейчас я буду признаваться в самом мерзком и противном. Приготовьтесь. Вчера еще не мог бы признаться в таком даже себе, но этой ночью я очень многое понял. Готовы?       Знаете, о чем я подумал, когда понял, что Катенок спасен и будет жить? Я подумал, что никогда не стану ей помогать измениться внешне. Пусть никто, а прежде всего она сама никогда не узнает, как она красива. Тогда она будет моей и только моей. Господи! Стыдно-то как! Я оказался законченным эгоистом. Никогда бы вам не сознался в этом, если бы сам не осознал, как это мелко, мерзко и подло.       Я обязательно сделаю из Катюхи красавицу! Пусть все, и прежде всего она сама, увидят какая она. Пусть она поверит в себя, пусть избавится от своих комплексов. И только тогда я спрошу у нее, а нужен ли я ей, красавице, которая может выбирать любого. Мне не надо от нее благодарности, я хочу, чтобы Катя меня полюбила. Даже если она мне сегодня скажет, что все закончилось, я все равно сделаю из нее красавицу. И обязательно помогу с операцией для ее отца.       С этими благородными и чистыми помыслами я и выбрался из кровати, принял душ, наспех позавтракал и отправился в больницу. День предстоял очень трудный. Нужно было объясниться с Катей и с Андреем, забрать Катенка из больницы, отвезти ее домой. Потом еще нужно было найти тете Рите сиделку и дать Елене Александровне передышку. А потом… потом еще нужно было проследить, чтобы операция «Поимка Киры» прошла без сучка и задоринки. Вот тогда, и только тогда, можно будет отдохнуть и расслабиться.       Но человек, как вы знаете, предполагает, а располагает лишь Бог. Все мои планы пошли кувырком еще в ту самую минуту, как я зашел в палату к Катюше…       — Ромка! Пришел! Ты все-таки пришел! — Катя повисла у меня на шее.       Это было так неожиданно, что я растерялся. Я ведь шел умолять о прощении, шел объясняться и получать люлей. И к этому я был готов. Но я не был готов к тому, что мне так будут рады, и все мои планы провалились в тартарары. Цветы были отброшены на кровать — они должны были помочь мне получить прощение, но сейчас они мешали. Они так нам мешали…       — Ты не можешь, ты не должен меня ревновать, ни к кому. Слышишь?       — Я дурак, Катенок, я такой идиот, что…       Она закрыла мне рот поцелуем, а когда мы смогли, наконец, оторваться друг от друга, я услышал то, что уже и не надеялся услышать. Никогда.       — Скажи, а ты меня любишь, Ромка? Все еще любишь?       — Нет, Катенок, — я знал, что она дернется, и прижал ее покрепче, и она, действительно, дернулась. — Это уже не любовь, Катенька, это что-то другое. Может ему еще названия не придумали. Я не знаю, что это, но жить без тебя я не могу.       — Рома, — Катя прижалась ко мне тесно-тесно, — я тоже тебя люблю. Я это сегодня ночью поняла, и не тогда, когда решила быть с тобой из благодарности, а когда проснулась под утро и думала, что я тебя уже потеряла. Вот тут я и растерялась. Я просто не понимала, как дальше жить, если тебя уже нет в моей жизни. Я не знаю, что бы со мной было, если бы ты не пришел, Ромочка. Ты ведь за мной пришел? Правда?       — Да.       — И ты меня заберешь из больницы? Правда?       — Да.       — И повезешь домой, так?       — Да.       — Я не хочу домой. Не сразу… Я хочу к тебе, вначале к тебе.       — Это то, что я думаю?       — Да. Я хочу, чтобы ты стал первым, — не знаю она это прошептала или мне показалось, потому что так хотелось услышать именно это.       — И единственным. Я не хочу тебя ни на день, ни на месяц. Я хочу тебя навсегда, — я это прошептал? Или только хотел прошептать. Не знаю.       Только все это было нечестно. Пока я ей не расскажу, пока мы не поговорим, все будет нечестно. Я понял, что надо делать, надо везти ее к себе и все ей рассказать, и про Алену тоже. Мы ведь все-таки целовались, а камера была включена, и закона подлости еще никто не отменял. Я не хочу, чтобы Катя потом пожалела. Я хочу, чтобы она сделала этот шаг с открытыми глазами.       — Катенок, во сколько тебя выписывают?       — Выписка после часа, как и во всех больницах. Но, это же платное отделение, так что думаю, когда захочешь забрать, тогда и заберешь. А что?       — Нет, солнышко, после часа, так после часа. У меня еще есть кое-какие дела. Приеду ровно в тринадцать ноль ноль, — к чертовой матери все мои планы. У меня и без них дел сегодня по горло. Забегая наперед скажу, что Кира Алене так и не позвонила в тот день, и слава Богу, я ведь и об этом забыл напрочь.       Я чмокнул Катюху в нос и убежал, пока она не начала меня пытать, что за дела у меня вдруг нарисовались. У меня и так было совсем мало времени, чтобы все подготовить. На секунду я забежал к Андрею, но медсестра сказала, что он спит, накачанный под завязку седативными препаратами и снотворным. Что спать будет сегодня весь день, и лучше бы его не беспокоить.       И я поехал в торговый центр, предварительно изнасиловав звонками свой мобильный…