По собственному желанию - 2

      POV Юлиана Виноградова…       В тот день на пляже у кого-то из магнитофона целый день пела Пугачева:

Без меня тебе, любимый мой, Земля мала, как остров, Без меня тебе, любимый мой, Лететь с одним крылом.*

      Эта песня была такой грустной и красивой, что уже с третьего или четвертого раза я выучила ее наизусть, она въелась, влипла в меня, стала преследовать всю мою жизнь. Уже утром следующего дня, когда Андрей исчез, я целый день пела ее про себя, пела и понимала, что это не без меня ему «лететь с одним крылом», а мне без него. Вот так и летала по жизни однокрылой до той минуты, пока он сказал: — Ты Ана, я уз­нал те­бя. Твои гу­бы я не смог бы пе­репу­тать ни с чь­ими дру­гими. — И сразу выросло второе крыло, и я взлетела…       Я летала полторы недели счастливой двукрылой птицей, все время откладывая разговор о прошлом, на потом, на когда-нибудь, когда все прошлое уже станет неважным. Наверное, это было неправильно, потому, что вместо того, чтобы все выяснить и разложить по полочкам, мы начали заново наши отношения, потому что он понятия не имеет, что я люблю его, потому что он не знает о потерянном крыле и о том, что без него все становится серым и ненастоящим. Он ничего этого не знает, может поэтому, когда он вернулся от Павла Олеговича, он сумел так просто от меня отказаться, сказав:        — Меня больше нет, оставьте меня в покое. Все. И навсегда.       — Дурак ты, Жданов. Это меня больше нет, если я снова тебе не нужна. Только мне уже не пятнадцать, я не буду тихонько плакать в сторонке. И даже не двадцать два, когда твой отец пригласил меня пропиарить вашу коллекцию и я пришла в «Зималетто». Ты помнишь, как мы встретились впервые, на показе? Это ты думал, что впервые, а я летела на своем одном крыле и мечтала, что ты меня узнаешь, что все еще можно будет вернуть. Но ты едва оторвался от какой-то длинноногой блондинки, бросил на меня мимолетный взгляд, едва мне кивнул и снова вернулся к охмуряжу своей модельки.       Я могла говорить до второго пришествия, он все равно меня не слышал. Все было бесполезно. По логике вещей, мне нужно было уходить, но я не могла оставить его одного дожидаться страшной вести, и я осталась. Ему было все равно здесь я или уже исчезла…       Он вскочил с кровати только в полшестого, когда раздались шаги в холле. Взлохмаченный, с ввалившимися лихорадочно блестящими глазами, такой испуганный, такой обреченный и такой несчастный, что у меня сердце зашлось от жалости.       — Андрей Павлович, вы не спите? — в палату вошел немолодой и какой-то очень усталый врач.       — Нет, я готов.       — К чему, батенька?       — Ко всему, говорите.       — Вас Павел Олегович зовет. Пойдемте, батенька.       Да, Андрей был готов ко всему, кроме того, что услышал. Да и как можно было быть готовым к тому, что отец, с которым ты уже попрощался, вдруг позовет тебя к себе? Оторопь, шок, прострация, ступор, когнитивный диссонанс… что там еще? Какими словами я могу описать состояние Андрюши?       — Вы что, издеваетесь над человеком? — я даже не проговорила, я прошипела, как змея. — Вначале ведете его попрощаться с отцом, он всю ночь ожидает самого ужасного, а теперь приходите и заявляете, что отец его зовет. А потактичнее нельзя было сообщить Андрею о смерти отца?       — Я не издеваюсь, что вы, матушка! Павел Олегович хочет убедиться, что слышал ваш голос. Ох, я понял. Андрей Павлович, вы не волнуйтесь, ваш батюшка не просто жив, он вышел из комы. Это, конечно же, противоречит всем законам не только медицины, но и вообще всем законам. Давайте мы уже пойдем, и по дороге я вам все расскажу.       Даже если бы они меня сейчас наручниками приковали к чему-нибудь, я все равно сумела бы вырваться и пошла бы с ними. Но меня никто не приковывал, никто не мешал мне вцепиться в Андрея и пойти рядом с ним. Пусть даже всего лишь до двери, ведущей в реанимацию.       — Я не знаю о чем вы говорили с батюшкой, но после вашего ухода осциллограф вывел на экран какие-то не вполне понятные, едва различимые сигналы его мозга. В любом случае, это было впервые с момента операции. И это было не мимолетно, сигналы усиливались. А где-то через полчаса нитевидный и угасающий пульс стал более стабильным и угасать передумал. Тогда мы отключили ИВЛ. И он задышал, сам задышал, представляете? А минут пятнадцать назад вдруг открыл глаза и стал нервничать. Осцилограф такие сигналы начал подавать, что можно было подумать, будто в голове Павла Олеговича проходит заседание Государственной Думы, — доктор захихикал. — Самое трудное было понять, чего он хочет, что его волнует. Но Машеньке, это сестричка в реанимационной палате, удалось выяснить и это. Она нашла общий язык с вашим батюшкой. Нет, говорить он пока не может. Девочка просто задает ему вопросы, а он моргает один раз, если «да» и два раза, если «нет». **       — Простите, но я не понимаю, — сказал Андрей.       — Чего, батенька?       — Вы вчера позвали Андрея попрощаться с отцом, он всю ночь с ума сходил от горя, а те… — влезла я.       — Даю вам слово, — перебил меня врач, — что если бы Андрей вчера не навестил своего папеньку, то сегодня Павла Олеговича уже не было бы. Я не понимаю как, но факт налицо, вы спасли вашего батюшку.       Я сразу простила врачу все. И испуг Андрея, и все эти его слащавые «батюшка», «папенька», «Машенька», и даже «матушку» ему простила. Потому что он сделал сейчас самое главное для Андрюши, он дал ему повод не только обвинять себя во всех бедах, даже когда он совершенно не виновен, врач дал Жданову повод воспрянуть духом и жить.       Они скрылись за дверьми и я ничем пока не могла больше помочь Андрею. Я могла только молиться и ждать…       POV Андрей Жданов…       У входа в палату отца я струсил. Как бы не было стыдно сознаваться в этом, но я испугался. Испугался сразу всего. И того, что врач мне просто солгал, а я войду сейчас и там… Испугался, что не буду знать, как разговаривать с отцом, если все же доктор сказал правду, и папа жив. Испугался, что он разволнуется и ему может стать хуже.       Не знаю, как доктор понял мое состояние, но он отодвинул меня, вошел первым и заговорил.       — Ну вот, батенька, мы пришли. А вы нам не верили, думали, что мы Андрюшеньку прятать будем. А мы никого не прячем, вот он, сыночка ваш. Целый и невредимый. А потом вы поспите, а когда проснетесь, мы и Маргариту Рудольфовну позовем. А как же. Ей, матушке тоже порадоваться не помешает.       До ужаса раздражало, что врач позволяет себе разговаривать с отцом, присюсюкивая, словно с младенцем или недоумком. Но я увидел, как чуть дрогнули уголки папиных губ, как начали фокусироваться его глаза и подумал, что я неправ, может именно так и нужно разговаривать с теми, кто одной ногой так недавно стоял за чертой.       — Андрей Павлович, он вас слышит, попробуйте установить с ним связь. Помните, что он моргает один раз, если «да» и два раза, если «нет». Я оставлю вас наедине, только не надолго. Павла Олеговича нельзя утомлять.       Я сел на стул возле отца, взял его за руку и почувствовал, что он едва ощутимо попытался сжать мою руку. Папа послал мне сигнал — он тут, он жив, он с нами. В этот момент я почему-то подумал не о нем, а об Анечке, которая сидит сейчас одна у входа в реанимацию, так близко и так далеко от меня. И ждет, что и я оживу и сумею послать сигнал.       — Папа, я так счастлив, что ты вернулся, — горло сдавило спазмом, на глаза навернулись слезы…