По собственному желанию - 2

      POV Автор…       Знаете, как бывает? Человек предполагает… Ну, например, предполагает человек захватить власть в отдельно взятой компании. Приходит ее захватывать, а отнимать-то ее не у кого, вот она власть, вместе с троном, простите, с креслом, лежит перед тобой продажной девкой развалившись на постели, бери — не хочу! И что с ней прикажете делать, с властью этой? Когда она никому, кроме тебя, и не нужна вовсе. По крайней мере в данный момент. А ты? Ты сам? Что ты можешь? А ничего ты не можешь. Потому как, ни в банках, обслуживающих компанию, твоя подпись не завизирована, ни с поставщиками у тебя нет полномочий заключать договора, ни с покупателями. И ты понимаешь, что вся твоя власть — это одна большая профанация. Даже денег для себя, любимого, причитающихся тебе, как проценты с прибылей по твоим акциям, ты не можешь получить. А все потому, что ты, по факту, никто.       Тогда ты предполагаешь… Ну, скажем, навести железной рукой порядок в захваченной тобою компании. Ага! Как же… предполагай, милый, предполагай. Но только скажи мне на милость, как ты будешь это делать, если у тебя нет полномочий подписать хотя бы один, не то что приказ — распоряжение. А тот у кого такие полномочия есть, Урядов Георгий, что характерно, как и ты, Юрьевич, после вчерашнего позорного бегства, предпочел переждать этот смутный период анархии и беспредела, купив себе больничный лист пока на две недели, но с опцией его продлить, если будет такая нужда. И он ни знать не знает, ни ведать не ведает, что ты, такой весь из себя красивый и важный, уже сидишь в президентском кабинете, на президентском же кресле. И на телефонные звонки он не отвечает, уйдя в глухое подполье.       Но со всеми этими неприятностями Александр Юрьевич еще, возможно, и справился бы, слишком полон он был решимости перекроить «Зималетто» под свой размерчик. Да вот пришла беда откуда не ждали.       Как вы все, наверное, помните, а кто не помнит, тому я напомню, аккурат перед скандалом с Катюшей, Андрей Павлович почитывал «Гламур-гламур», да так и бросил его на своем рабочем столе. И надо же было такому случиться, что сразу же после того, как Сашка, так удачно отчитав Тропинкину и пригрозив ей увольнением (ни за что, он не знал о вчерашних событиях, просто так, чтобы боялись), заявив о себе, как о строгом и грозном начальнике, вошел в, теперь уже свой, кабинет, уселся на, теперь уже свое, кресло, оглядел строгим взглядом, теперь уже свой, стол и… сердце остановилось.       На обложке глянцевого журнала, прикрыв глаза от удовольствия, стоял тот, которого Ваю любил больше жизни, целуя при этом… Нет, этого не могло быть по определению, он не мог пасть так низко. Тот, которого любил Сашка, был эстетом, с врожденным чувством прекрасного. Тот, которого любил Сашка, никогда не смог бы даже приблизиться к этой уродине, тут явно была какая-то ошибка.       Воропаев схватил журнал и начал лихорадочно читать тринадцатую и четырнадцатую страницы.       — Сука, сука, сука! — журнал был отброшен. Кого он называл сукой, он и сам не знал. Того ли, которого любил, ту ли, которую ненавидел? Он знал только одно — Малиновский его предал.       Он все-все и всегда прощал Роману. С самого детства прощал ему все. И то, что он дружил не с ним, а с Андреем; и то, что пренебрегал Сашкой; и то, что частенько поколачивал его, особенно после того, как Воропаев жаловался на их со Жданом проделки; и даже то, что однажды, им тогда лет по тринадцать было, когда Сашка обнял его, стараясь выдать это за дружеские объятия, оттолкнул Саньку с криком: — Не трогай меня, педрило вонючее, — громко крикнул, все дети смеялись.       Он все ему прощал, потому что еще лет в одиннадцать подсмотрел, как Ромка в душе мылся и пропал. Пропал навсегда! Вот Жданову он не прощал дружбы с Малиновским. И не президентский пост так уж нужен был Сашке, его должность в Министерстве была куда более спокойной и куда менее нервной и хлопотной, но отомстить Андрею, унизить его, показать Ромке, что Палыч ничего из себя не представляет, это стало непреодолимым желанием, почти таким же страстным, как обладать Романом.       Как-то, им тогда лет по восемнадцать было, может чуть больше, Андрей приехал на каникулы. Как всегда, собрал своих дружков-приятелей, закупил мяса на шашлыки, ну, фруктов там, овощей и очень-очень много виски, любил Палыч гулять на широкую ногу. У Ромки своя задача была — девочек привезти на пикник. Сам пикник было решено провести в том, первом загородном доме Ждановых. Сашку, естественно, никто пригласить и не подумал. Зачем им стукач на празднике жизни?       И все-таки Воропаев попал на гулянку. Вначале он услышал, как мама в разговоре с Марго спросила:       — А ты не боишься, что детки там весь дом вверх дном перевернут? Да еще и бед натворить могут. Моих вот не позвали, знают, что мои прилично воспитаны. Значит перепьются там и девочек… ты меня понимаешь. Мне вообще никогда дружба Андрюшеньки с этим голодранцем Малиновским не нравилась. Не научит он его добру.       — Да, перестань ты. Мальчики уже совершеннолетние. Ты вспомни, мы в их возрасте тоже не монахами жили. Ничего особо выдающегося они не натворят. Это ты из-за Сашки, да?       — Не знаю, возможно. Ты пойми, он сидит целыми днями дома, одна учеба на уме, не развлекается, не встречается ни с кем… Он такой застенчивый мальчик. Единственный с кем он мог бы выйти куда-то, это Андрей, они же с детства дружат, а как появился этот Роман, так Андрей его все время игнорирует.       Сашка про себя посмеялся, знал, зачем мама хочет, чтобы он всегда сопровождал Палыча. Отец в ту пору начал усиленно готовиться к вытеснению Павла Олеговича из бизнеса и любой компромат на Ждановых собирал.       — А ты уверена, что Саша захочет на эту гулянку поехать? — донеслось до ушей Воропаева.       — Давай мы у него и спросим. Только скажи ему, что Андрей через тебя передал приглашение, а то ему неудобно будет. Саша! Сашенька, иди сюда.       Вот так и получилось, что когда шашлыки уже были не только готовы, но и наполовину съедены, а компания уже была не просто навеселе, а успела разбиться по парочкам, Сашка вошел в частные владения семьи Ждановых.       — О, Сашка, какими судьбами?       — Маргарита Рудольфовна сказала, что вы меня пригласили.       И Палыч, и Ромка уже пребывали в том состоянии, когда все люди — братья, мир прекрасен, а налить Сашке виски, угостить шашлыком и даже предоставить девочку, благо одна без пары была, так это тоже благое дело.       Перепились в тот вечер все до неприличия, кто был еще в силах трахался в укромных уголках, кого виски свалил с ног, засыпал прямо там, где падал. Роман упал в спальне Маргариты и Павла, не дойдя до кровати каких-то пару метров и сразу захрапел. Это был Сашкин праздник, его самая лучшая в жизни ночь.       Он закрыл дверь на ключ, постелил постель, дотащил до нее Романа и уложил его в кровать. Затем медленно, стараясь насладиться каждым мгновением, раздел Ромку. А потом всю ночь смотрел на любимого человека, гладил его, целовал спину, шептал ему о своей любви, и кончал раз за разом, прижавшись к спине Малины и мастурбируя, представив, что его член не в своей руке, а там, в самой глубине Ромкиного нутра.       Его счастье, что пьяное бревно, по имени Роман, не только не чувствовало что кто-то его обнимает, целует и шепчет слова любви, а и вообще себя не ощущало. Не то самая счастливая ночь Александра Юрьевича, стала бы его последней ночью жизни. Нет, конечно, если бы Сашка решился, действительно, совершить половой акт, тут бы Малина очнулся и точно пришиб бы извращенца. Но Воропаев был не настолько глуп. Он довольствовался тем, что никак не могло потревожить богатырский сон пьяного Ромки.       Более того, под утро, когда все еще спали, он заглянул в одну из комнат, увидел там двух спящих девчонок и приволок одну из них под бок к любимому, а сам упал на кровать рядом со второй и уснул сном праведника. Спать ему долго не дали, сквозь сон он почувствовал, как девчонка начала оглаживать его гениталии. Это было противно и грязно, но он понимал, что должен будет сейчас… иначе позора не оберешься.       Сама мысль о женском теле вызвала приступ тошноты, и тогда он вспомнил родное и любимое лицо, ямочку на его левой щеке, бархатную кожу гладкой спины, его упругие, такие красивые ягодицы… И уже через минуту девчонка орала благим матом размазывая слезы по щекам…       Это был его первый контакт с женщиной. Но и за это Сашка простил Романа, как прощал ему потом всех его девиц. Но все они были красивы, все они были как с обложки журнала, а главное, Сашка знал, что никого из них Малина не любил, а значит, пусть не сейчас, пусть в будущем, Ромка может понять, что любить женщин он не способен. И тогда… возможно…       И вот теперь красивым его почерком наискосок фотографии он оставил надпись: «Я люблю Катю П.». Это было невыносимо! Это была беда. Да как он смел так надругаться над самым чистым и светлым, что было в жизни Сашки?       — Сука, сука, сука! — Воропаев уже подвывал.       — Александр Юрьевич, можно? — в дверях показался Ветров.       — Нет! Вечером позвонишь мне, — рявкнул Сашка, поднял с пола журнал, запихнул его себе в портфель и вылетел из кабинета, как ошпаренный…