Bring me to life

      Когда на Манису опустилась тёплая ночь, шехзаде Селим прибыл во дворец. В мечети он надеялся понять, своевременно ли собирается поступить. То, что задумал измученный проблемами и никому, по сути, ненужный шехзаде, уставший от тягот всего мира, вряд ли назовешь храбрым поступком. Однако и нести это бремя, когда собственная семья отказалась от тебя в угоду взбалмошному брату и теперь больше похожа на стан врагов, он больше не мог. Селим понимал, что дальше будет лишь хуже — против него ополчатся мать, сестра и братья, как только дело коснется трона. Все они хотели видеть будущим султаном Баязета, а потому всё чаще вмешивались в их отношения с отцом, желая склонить выбор повелителя в пользу Баязета. И Селим знал, что султан не выберет младшего брата, а назначит регентом его, что окончательно сорвет все цепи, сдерживающие брата. Вражда никогда не прекратится. Поэтому нужно всё переиграть ради собственного благополучия, иначе ему до конца жизни объявят травлю, которая после смерти султана Сулеймана превратится в кровавую расправу. Сам Селим хотел бы видеть на троне Мехмета. Только он был достоин. С его уходом Селим так ослабел, что утратил весь смысл жизни. Старший брат был им, а теперь эту опору безжалостно вобрала земля. Селим подавил вскипевшие слезы, вместе с ними подавляя и отчаяние. Впервые дворец казался ему гарантией свободы, ибо эта ночь обещала её. Решимость Селима росла с каждым шагом по направлению ко дворцу. Навстречу наследнику вышел крайне взволнованный Ферхат-ага.  — Шехзаде, — советник низко поклонился Селиму, спеша за ним во дворец.  — Что случилось? — проницательно спрашивает Селим, надеясь, что это нечто незначительное и маловажное, так не хотелось терять душевное спокойствие после молитв в мечети. Однако он всё же чувствовал, что этот вечер будет испорчен, но даже не представлял насколько, до тех пор, пока советник не сказал в чем дело.  — У нас во дворце шехзаде Баязет, — спешно отзывается Ферхат, и Селим тут же замирает. Следующий за ним Газанфер едва не врезается в него.  — Что он здесь делает? — напряженно осведомляется Селим, сурово глядя на Ферхата. На лице Газанфера читается открытое недовольство. — Повелитель прислал?  — В том-то и дело, что нет! Я выяснил, что шехзаде проник в Манису в тайне от падишаха, причём в одежде простолюдина…  — Он явно что-то выискивал! — зло обрывает Ферхата Газанфер, и тут же склоняет голову, извиняясь перед своим шехзаде за несдержанность.  — Где он сейчас? — вопрошает Селим, и снова шагает к своим покоям, стараясь унять вскипевшую злость в сердце.  — В гостевых покоях, шехзаде, — отзывается Ферхат, следуя за Селимом. — Я хотел распорядиться о том, чтобы ему и лале Мустафе подали обед, но он отказался, изъявив желание отужинать с вами. До покоев Селим идёт молча, его шаги глухо отзываются от стен. Он погружен в свои мысли. Распахнув двери шехзаде, стараясь не тревожить рану, стягивает кафтан, после чего отдает его в руки Газанфера.  — Какие будут указания, шехзаде? — раздается его голос позади Селима. Ферхат замер в ожидании.  — Накройте ужин в моих покоях, как будет готово пригласите Баязета ко мне, — бесцветным голосом приказывает Селим, словно это не так важно, и молчаливо проходит к рабочему столу. Ферхат и Газанфер с поклоном покидают покои шехзаде, оставляя его наедине с собственными мыслями. Баязет явно не к добру прибыл, и уж точно не ко времени. И почему именно в тот день, когда Селим готов исполнить то, что уже давно не отпускало его сознание? Год ни слуху ни духу друг о друге, и вот уготованная встреча! Если дать волю негодованию, то можно смело забыть о самообладании. Селим берет со стола большой пергамент, испещренный ровным красивым почерком — его почерком — не глядя сворачивает его в свиток и капает на него расплавленным сургучем. И вдруг он резко, совершенно внезапно, ловит себя на мысли, что даже приезд Баязета не станет помехой на пути к задуманному. Ледяная уверенность нарастает с каждой секундой, вытравив все лишние мысли. Селим хотел бы узнать откуда вдруг такой прилив непоколебимости, пока бездумно клеймил письмо, написанное больными строчками уже очень давно. Его последнее письмо. Шехзаде откладывает свиток в сторону, брови его сведены, движения уверенны. Он касается ручки верхнего ящика стола и тянет его на себя, зная, что искомое находится в небольшой шкатулке. Сегодня она кажется ему особенной, спасением, помощью, которой никто вокруг не торопился делиться, помощью, которой Селим не желал. Тихий щелчок, и взору шехзаде предстает гарантия скорой свободы. Он отрешенно, даже заботливо, проводит пальцем по стеклу, почти осязая силу, находящуюся внутри пузырька. Совсем скоро эта сила принесёт лёгкость. Да простит его создатель, Селим уже изрядно помолился об отпущении будущего греха. ***       Баязету трудно было сдерживать себя, он предвкушал как укажет брату на ошибку, и что его поступок должно донести до повелителя. Очень хотелось увидеть выражение лица Селима, гнев в его глазах. Наверняка он станет угрожать и требовать молчания. По правде говоря, Баязет и сам не знал чего больше всего хочет в данный момент: сказать брату, что знает о том, что тот натворил, пригрозить, или же сполна насладиться его злостью? Когда Ферхат довёл его до покоев брата, шехзаде чувствовал, как учащается сердце, предвкушая триумф. Он сделал вдох, словно перед нырком, и вошёл в распахнутые двери, которые тут же за ним затворились. Баязет первым делом выхватил взглядом из неяркого освещения фигуру брата. Селим сидел за своим столом, но как только младший брат вошёл, поднялся, перехватив одной рукой запястье другой. Издали Баязет не смог различить эмоции на лице брата, а ближе подойти гордость не позволяла.  — Баязет, —Селим ровно оповещает, кажется, самого себя, и это первый раз, когда за год Баязет слышит его голос. Ему показалось, он стал ниже, тверже, и холоднее. — Чему обязан такому визиту? Решил разнюхать об убийстве, не так ли? Шехзаде хотел огрызнуться из-за мигом раскрытой интриги, но напустил на себя невинный вид. Между тем Селим тихо обогнул стол, медленно приближаясь. Баязет невольно отметил, что брат стал выше, и вроде сильно похудел. Когда же его лицо лучше осветил свет, Баязет постарался скрыть замешательство — весь внешний вид брата был изможденным, словно он долгое время болел и не выздоровел до конца. Сильнее заострились скулы, а негустая щетина лишь больше это выдавала. Под глазами залегли тени, а сами они не выражали ничего, кроме смертельной усталости. Баязету резко расхотелось язвить. Но и по-другому было нельзя. Поэтому он старался сохранить тот настрой, с которым прибыл сюда.  — Ты сразу к делу, — усмехнулся Баязет, гордо вскинув голову. На лице Селима по прежнему не возникло ни единой эмоции, что тоже удивило. Он смотрел на младшего брата совершенно равнодушно, словно ему безразличны его слова, словно он незнакомец, который случайно оказался перед ним. Баязет слегка растерялся, но виду старался не подавать. — Наверняка потребуешь, чтобы я молчал и не говорил повелителю? Ещё бы, такое дело! Если он узнает, а он узнает, то ты навлечешь на свою голову весь его гнев! Баязет хотел спровоцировать брата, но тот и не думал поддаваться. Некоторое время он молчал, совершенно невозмутимо глядя в глаза Баязета, у которого теперь во взгляде отразилась вся гамма эмоций. А Селим как-то незаметно двинулся вперёд, обошел брата и как ни в чем не бывало сел за накрытый стол, жестом предлагая шехзаде последовать примеру. Будто и не о нем речь! Баязет оторопел на мгновение, сбитый с цели, но как примагниченный подошёл к столу, опускаясь на подушки напротив. Теперь он совершенно не мог понять, что у Селима на уме. Сейчас он был невероятно непредсказуем, что начинало медленно, но верно раздражать настырного шехзаде. Молчание брата всегда выводило его из себя. Вот и сейчас Селим не стремился поддерживать беседу, как бы Баязет не пытался склонить его к этому.  — Угощайся, ты ведь мой гость, — глухие слова показались слишком пустыми и холодными в тишине, и совсем неуместными. Баязет замер на миг, когда Селим налил в его стакан лимонного щербета. Шальная мысль о том, что он может быть отравлен, видимо не укрылась от глаз старшего брата. Он молча поднял на него взгляд, какой-то затаенный, совсем не присущий прежнему Селиму. Баязет не знал за какую мысль схватиться: то ли анализировать брата, то ли подозревать щербет, к которому он не спешил притрагиваться, на наличие яда. Он ждал, что сейчас Селим злобно подшутит над ним, но тот по прежнему вел себя отстранённо. И вдруг потянулся к стакану Баязета, сделав маленький глоток. Тот опустил взгляд, испытывая странное чувство вины и стыда. Он обвинял брата в том, что тот мог отравить его.  — Не вини себя за недоверчивость, исходя из ситуации и глядя на нее твоими глазами, мысль об отравлении — вполне логичное допущение, — проницательно, но без эмоций, проговорил Селим, и Баязет подавил извинение. Он вскинул взгляд, а вот Селим, напротив, на него не смотрел. Он задумчиво вертел в пальцах кусочек инжира.  — Не пытайся выставить меня виноватым, Селим, — резко накинулся Баязет. — Не я замешан в деле об убийстве невинного человека, а ты! И тебе стоило бы волноваться об этом! Гнев повелителя не знает границ!  — Рыская по городу как лазутчик, тебе должно быть хорошо известно, что конфликт улажен. Впрочем, это не твоего ума дело. Что касается гнева повелителя, то ты сам рискуешь навлечь его на свою голову самовольно покидая санджак, — безо всякого интереса в голосе парировал Селим, и выводил Баязета из себя своим непоколебимым спокойствием.  — Замолчи, Селим! — взвился Баязет, отбросив ложку, теряя аппетит. — Не смей мне угрожать!  — Не выдумывай, ты в мои планы ни под каким предлогом не входишь, много чести одному лишь тебе, — даже не отрываясь от бездумного разглядывания фрукта бросает Селим. Распаленный Баязет втягивает воздух. Скованные льдом слова ударяют пощечиной. Селим играет просто мастерски!  — Ты такой смелый перед повелителем или передо мной? — с новым вызовом бросает Баязет, сжимая кулаки.  — Я лишь сказал то, что думаю.  — Так тебя не волнует, что новость дойдёт до отца? Селим впервые за вечер усмехнулся. — Я представляю, как ты предвкушаешь тот момент, когда скажешь ему о случившемся, но меня это не волнует, да. Потому что на мне нет вины. Я защищался. «Шехзаде защищался!», всплыли в памяти слова одного из торговцев, сказанные в оправдание брата. Баязет на долю секунды засомневался: может Селим действительно не виноват? «Его же ранили!» Баязет вновь окинул взглядом брата — вроде ран не видно, да и движится он без затруднений. Шехзаде нахмурился, пытаясь разобраться в собственных противоречиях. Тишина нарушалась только потрескиванием свечей. Баязету от этого становилось неловко, чего не скажешь о Селиме. Он, видимо, привык практиковать молчание и блюдение тишины. Вдруг Селим подобрался, быстро встал, и неспешно вышел из-за стола. Баязет оглянулся, нахмуренно проследив его путь к окну, возле которого Селим застыл, отвернувшись от брата. Младший шехзаде не знал, что сказать. Все ранее продуманные диалоги вылетели из головы, оказавшись совершенно не к месту. Поведение Селима не соответствовало ни одному из них. Баязет провёл ладонью по лицу, потерев переносицу. В глаза ему бросилось то, что Селим за весь вечер так и не притронулся к ужину, даже стакан с щербетом оставался полон. Ферхат как в воду глядел. Непривычное беспокойство вдруг охватило Баязета, потому что Селим был странным. Совсем не таким, как прежде. Баязет не угадывал его теперь, не мог предугадать его поведение. Брат словно охладел ко всему на свете, что не вязалось с его былым образом. Может у него есть проблемы куда серьезнее того дела? А судя по нездоровому виду брата… Баязет застыл, оказавшись врасплох перед резко возникшим вопросом, выталкивающим все остальное не задний план. Он тихо поднялся, неуверенно сокращая расстояние между ним и Селимом, сомневаясь, стоит ли это делать. На его приближение брат не отреагировал, погруженный в свои мысли. Впрочем, вплотную подходить Баязет все же не рискнул — холодность, что исходила от брата, делала его болезненно-чужим. Замерев у стола, Баязет смотрит в спину брата.  — Ты болен? — задаёт он прямой вопрос, неосознанно стискивая пальцами угол стола, напряженно ожидая ответа. Боясь не получить его. Но Селим отвечает почти сразу:  — Нет. С чего бы?  — Есть проблемы серьёзнее той? — допытывается Баязет  — Нет. Хотя, если твой допрос считать проблемой, то да, — не меняясь в голосе отвечает Селим. Впрочем, язвительность осталась при нем. — И вообще, я не понимаю, зачем ты меня допрашиваешь. Это не вопрос, а лишь фраза, и очевидно, что слушать Баязета дальше у Селима нет никакого желания.  — Потому что ты странный, — Баязет хочет, чтобы это звучало беззаботно. — Не такой, как прежде.  — Будто бы ты знал какой я, — мрачно бросает Селим.  — Что ты имеешь в виду? — хмурится Баязет, силясь понять скрытый смысл. Он тут безусловно есть, вот только какой?  — Неважно, — совсем уж недружелюбно отзывается Селим, и резко поворачивается лицом. Баязет теряется уловив во взгляде необъяснимую решимость. В глазах брата, на самой глубине, полыхает пламя. Внутренний огонь. Шехзаде понимает, что не ошибся и у брата есть проблема, которая не даёт ему покоя, но выявлять её сейчас совершенно бесполезно.  — Иди спать, Баязет. Я устал. Уверен, ты тоже, — Селим непреклонен. Баязет даже не думает о том, чтобы привычно подерзить или огрызнуться. Вид Селима его обескураживает.  — Ладно, но я хочу спросить ещё кое-что, перед тем как уйти… Баязет замолкает, ожидая, что скажет брат, но тот молчит, а значит ещё один вопрос задать позволяет.  — Ты действительно ранен?  — Да, — сухо отрезает Селим, словно для него это вовсе ничего не значит. А вот Баязет наоборот на себе ощущает важность вопроса.  — Где?  — Какая разница?  — Это рана тебя беспокоит? — не унимается Баязет. Разговор напоминает бессмысленную битву на матраках.  — Меня ты беспокоишь своим любопытством, — утомлённо отмахивается Селим.  — Это не любопытство! — увлекшись спорит Баязет. По-привычке.  — О, неужели братское беспокойство? - язвит Селим, впервые за вечер допуская другую эмоцию, кроме равнодушия.  — Так сложно ответить? — злится Баязет, совсем как в детстве, когда чувствовал, что Селим превосходит его в споре. Селим втягивает воздух, призывая всё свою врождённую терпеливость.  — Нет, ничего меня не беспокоит, я устал и прошу дать мне отдохнуть от бессмыслицы, которую ты разводишь своими вопросами. Баязет стискивает челюсти. Селим не лжет о том, что устал. Его вид стал ещё более замкнутым.  — Ладно, — сдаётся Баязет, еще раз оглядывает брата с ног до головы, а потом разворачивается и быстро шагает к двери, и после стука добавляет: — Но завтра тебе придется со мной поговорить. Селим молчит, и лишь когда Баязет оказывается на пороге, он слышит:  — Все можно переиграть. Значение этой непонятной фразы остается за дверью, когда стража их затворяет, отрезая Селима от пытливого Баязета.