Bring me to life

В покоях Селима витал тонкий аромат мирра, смешанный с дождевой свежестью, незаметно просочившейся вслед за братьями, вернувшимися с прогулки. Селим отдал приказ и вскоре слуги принесли круглый серебряный поднос с щербетом и сладостями. Баязет подавил порыв заставить их сначала самим попробовать. Вместо этого он небрежно махнул рукой, отпуская прислугу. Он опустился на софу, напротив Селима. Тот выглядел бодрее чем обычно, что Баязета радовало: значит Селим шел на поправку как физическую, так и душевную. Он уже не так замыкался в себе, но иной раз взгляд выдавал неутихший шторм в его сердце и мыслях. Баязет понимал, что равновесия Селим достигнет не сразу, но молил Всевышнего, чтобы в его, Баязета, отсутствие Он брата не оставлял.  — Так значит, роспись? — голос Селима вернул Баязета в происходящее. — Надо же, в этом увлечении ты сохранил постоянство.  — Меня это успокаивает, — улыбнулся шехзаде, отпив ягодный щербет. — К тому же, хорошую роспись можно подарить Михримах или Валиде. Джихангиру тоже нравится, особенно фарфор. Он оказался ценителем и знатоком этого вида искусства. Селим кивнул, потянувшись к вазе с сухофруктами. Он не мог с точностью ответить себе, так ли для него важно узнавать подобные детали из жизни Баязета, но вопросы звучали сами собой. Первая скованность внезапно отошла на второй план, но Селим по-прежнему не позволял излишней искренности завладеть собой. Поэтому шехзаде старался обходить ярко выраженные углы беседы, выбирая наиболее благоприятные темы. Разговаривать вот так с Баязетом оказалось…странно. Непривычно. Брат был уже не тем сорванцом, рвавшимся вперёд, а взрослым мужчиной, способным свои порывы смирять. В нем все ещё ковался своеобразный дух, одновременно знакомый, и с другой стороны совсем иной. Словно юношеский бунт перерос в управляемый ураган, посаженный на цепь глубоко внутри. И стоит только дать повод, как стихия вырвется из клетки, сметая все на пути. По истине, младший брат родился с сердцем льва.  — А Повелитель твои старания оценил? — спросил Селим, вертя в пальцах кусочек финика. Баязет усмехнулся без тени обиды.  — Ты же знаешь, что подобные вещи я бы нашему отцу не преподнес. Он предпочитает то, что несёт в себе силу, смешанную с умом. То, что носит оттенок мудрости и философии.  — Всегда было сложно ему угодить, — согласился со словами брата Селим.  — Ты умел это сделать. Селим поднял глаза, сталкиваясь со взглядом Баязета. Тот смотрел совершенно спокойно и тепло, как будто перед ним Мустафа или Джихангир. Ощущать такой взгляд уже на себе оказалось тоже непривычно. Селим надеялся, что ничем не выдал своего замешательства.  — А вот иностранные послы так и не научились этому ремеслу, — постарался перевести все в шутку Селим. — Все сплошь украшения и безвкусная утварь. Баязет легко рассмеялся, проведя рукой по волосам. Глаза его светились непонятной для Селима радостью.  — А ты, Селим? Приобрёл другие увлечения, кроме изображения кораблей?  — Книги, Баязет, книги. Поручил Ферхату раздобыть мне что-то редкое. Хуан Луис Вивес*, испанский философ, показался мне довольно занимательным. Он считал, что важна не сама душа, а её проявления. Однако, его учения основаны на чужеродной нам теории. Мы в первую очередь ценим душу, так что я имел возможность почти поспорить с ним, и вскоре увлекся французской поэзией, посвященной природе и её первозданной связи с человеком, — едва ли не скучающе поведал Селим. Баязет покачал головой, улыбаясь. Селим оставался все тем же искателем прекрасного, способным пропускать сквозь себя те материи, которые другим не даны. Казалось, что брат — порождение природы и целого мира. Его мировоззрение делало его особенным, почти иноземным. Какие мысли посещали его голову? Каким он видит этот мир, себя в нем? Баязет хотел и боялся узнать ответы на свои вопросы. Он боялся столкнуться с тем, что они с Селимом слишком разные, что ему никогда не удастся сравниться с ним, встать рядом, а не за плечом.  — Баязет, ты когда думаешь вернуться в санджак? Шехзаде вздрогнул: этот вопрос едва не выбил землю у него из-под ног. Неприятный холодок кольнул сердце.  — Нетерпится избавиться от меня? — Баязет приложил все силы, чтобы голос звучал ровно и непринужденно. Это стоило ему сбившегося сердцебиения.  — Нет. Я просто не желаю, чтобы у тебя возникли неприятности по моей вине. Не уверен, что Кютахья под присмотром того же Лалы Мустафы может быть в безопасности. Твой санджак — лакомый кусочек для тех, кто не упустит возможности сплести сеть интриг. Я не хочу, чтобы ты оказался под ударом. После признания Селима облегчение затопило Баязета. Он понял, что даже против воли будет вспоминать эти слова старшего брата. Это давало ему возможность думать, что он нужен Селиму, и тому не безразлична судьба младшего брата.  — Не беспокойся, брат. Я доверяю Мустафе, хотя и ты прав: ситуация в империи неспокойная. Скорее всего это связано с готовящимся походом.  — Я отправлю с тобой лучших людей, по крайней мере я могу обеспечить тебе безопасный путь.  — Спасибо, Селим. Баязет за многое был благодарен брату. В первую очередь за то, что ощутимо давал надежду на восстановление мира между ними; за доверие и беспокойство; за то, что утром он сам сделал шаг на сближение теми же разговорами. Селим был по-прежнему сложным и непредсказуемым, но сегодня он был просто старшим братом. Не на словах, а на деле. Братом, с которым не хотелось ни враждовать, ни спорить. Братом, в котором, оказывается, очень сильно нуждался Баязет.