Bring me to life

День отъезда показался невероятно странным. С самого утра будто сам воздух был наполнен противоречивыми чувствами и мысли попросту рассеивались, лишаясь твёрдости и однозначности. Для обоих братьев очередная разлука ощущалась по-своему. Баязет как мог подавлял остроту сожаления и расправляющей крылья тоски. Селим не знал, чем отвлечься после отъезда брата. Он не хотел признавать того, что отведённое Баязету место в душе, оказалось вдруг таким заполненным, таким живым. Селим боялся поверить в то, что он способен на сильную привязанность, на то, что живой брат найдёт в себе силы заменить мёртвого. И если Баязет справлялся с этой задачей, то Селим переживал разногласия с самим собой. Всё утро душа Селима была как неприкаянная. Шехзаде прилагал все усилия, чтобы не выдать свои терзания Баязету. Он видел, как и сам Баязет ведёт внутреннюю борьбу. Зная определённые качества души брата, Селим предугадывал, что в его сердце уже поселилась печаль. Завтрак прошёл в покоях Селима. Братья вели непринуждённую беседу, но оба пропускали её сквозь себя будто наполовину, частью разума пребывая в своих мыслях. Баязет искал хоть какие-то ответы на вопросы в глазах Селима, а тот был не в силах встречать взгляд брата напрямую. Хоть Баязет своего не добился, но видел и понимал, что холодности и былой отстранённости в Селиме больше не было. Осознавать это оказалось приятно и волнительно. Он словно впервые ступил на нововозведённый мост. Для Баязета приязнь брата уже была победой. После завтрака Селим вышел из покоев, распорядившись, чтобы для шехзаде выделили лучшую охрану и сопроводили в целости до санджака. От него не укрылся миг счастья, отразившийся в глазах Ферхата. Видимо, советник искренне радовался здравию своего шехзаде. Он поклонился, обещая полную безопасность в дороге, и удалился. Селим провёл ладонью по лицу, словно ему требовались силы для полного признания того, что виделось таким очевидным: он привязался к брату. Признаться в этом себе самому оказалось сложнее, и по существу, он не мог объяснить, что же ему мешает впустить правду в сердце. Выдохнув, он распахнул двери покоев, тут же выцепив фигуру брата возле ниши с книгами. Тот, с заложенными за спину руками, задумчиво обводил взглядом фолианты.  — Не желаешь пройтись до павильона в саду? — неожиданно мягко спросил Селим, не двигаясь с места. Баязет повернулся к нему и тень улыбки спряталась в уголках его губ. Селим мысленно поблагодарил брата за то, что тот не оказывал давления ярко выраженными эмоциями. Всё же их излишек заставил бы чувствовать его не в своей тарелке.  — Идём. Погода сегодня хорошая, позволяет провести время на свежем воздухе.

***

Время, отведённое неспешной прогулке до павильона, подарило обоим некое облегчение. То ли солнечный свет, золотивший яркую листву, вытеснил сумрак из души, то ли тихие касания ветра утешили трепет сердца, но братья обрели утешение. Самое прочное и главное понимание, укрепившее между ними нити, это понимание того, что нет больше нужды ждать друг от друга опасности. Да, каждый из шехзаде в некоторых вопросах, остался при своём, но все эти разногласия больше не грозили войной двум родным людям. Они обсуждали, кажется, всё на свете. И каждое слово, сказанное сейчас, восполняло те пустоты недоговорённости и недосказанности прошлого, исцеляло искаженные фразы, брошенные некогда друг другу в пылу ссор. Баязет легко смеялся, делясь забавными случаями в своей жизни, Селим уверенно улыбался в ответ. Он принимал руку брата, которая тянулась в каждом воспоминании, и это мысленное, душевное рукопожатие стало самым дорогим прикосновением для каждого из них. Делясь внутренним светом, Баязет заполнял трещины в сердце Селима, а тот и не подозревал, как глубоко оно, оказывается, было ранено. Селим будто впервые видел Баязета: живого, светящегося, заботливого. Брата. И ему самому хотелось стать для него достойным братом. Пусть не таким эмоциональным и животрепещущим, как сам Баязет, но желание было искренним и каким-то целебным. Когда к ним пришёл Ферхат, сообщивший о том, что малая конница готова, оба будто замерли на миг, обрывая ещё не высказанные фразы на полуслове. Советник исчез так же тихо, как и появился. С образовавшейся тишиной и почти пустотой нужно было что-то делать. Первым отмер Селим. Он так серьёзно посмотрел в глаза Баязета, что тому показалось, будто брат заглянул в самую его душу. — Баязет, спасибо тебе. За всё. Шехзаде слегка вздрогнул от той силы, что была заложена в этих словах. Казалось бы, такая малая фраза, но в ней он услышал куда больше, чем надеялся. Своей благодарностью, такой искренней и твёрдой, Селим сам протянул руку, сшивая их души, делая нужный стежок в их сердцах. Своей благодарностью Селим выказывал доверие Баязету. Он благодарил его как брат брата. И улыбка на миг озарила лицо Селима, пока он смотрел в большие, временами, как сейчас, детские глаза Баязета, удивляясь тому, как же горячо всё воспринимает его душа. Хотелось потрепать его по плечу, подарить крупицу заботы. Прежде чем Селим успел сделать то, что хотел, его опередил Баязет, сокративший расстояние и заключивший его в крепкие объятия. Впервые за много лет Селиму не хотелось бежать в одиночество и затвор, оставляя руки пустыми, ибо сейчас они обрели брата. Сейчас в его душу хлынуло тепло, и он сам сжал Баязета в кольце рук.  — Я буду ждать тебя в своём санджаке. Приезжай в любой миг, мои люди встретят тебя, Селим, — отстранившись проговорил Баязет.  — Обязательно, — тепло улыбнулся тот, отпуская плечи брата. — Но не жди меня слишком скоро, сперва мне нужно решить много вопросов и уже потом оставлять свой санджак.  — Да поможет тебе Всевышний, Селим.  — Аминь. Минуя главные ворота, за которыми выстроился настоящий полк охраны, братья шли рядом друг с другом, и даже в этом проскальзывало их единодушие, обретённое так внезапно. Им больше не было нужны опережать друг друга, вырываться вперёд, чтобы оставить кого-то позади. Теперь рядом держались не только они сами, но и их души. И ощущение правильности обрезало последние верёвки, к концам которых были привязаны камни, тянущие ко дну. Именно это и должны творить братские узы — дарить лёгкость и залог безопасности, но никак не погибель.  — Береги себя, Баязет, — попросил Селим, когда тот держал в руках поводья чистокровного арабского скакуна* серебристо-гнедой масти. Для брата Селим приказал запрячь своего личного коня — Альтана**.  — Ты тоже. Я отправлю тебе письмо, как прибуду в санджак. Братья обнялись в последний раз и Баязет легко вспорхнул в седло, мягко натянул поводья, как бы для знакомства с Альтаном.  — Селим, — окликнул того Баязет, когда уже отъехал на некоторое расстояние. На его губах играла самая настоящая мальчишеская, полная задора, улыбка. — Спасибо за коня! И не дожидаясь ответа развернул Альтана, пришпоривая его, мчась во весь опор между охраной, которая сомкнулась плотной стеной позади него. Глядя на эту конную армаду, уменьшающуюся все стремительнее, Селим точно знал, что обеспечил брату безопасный путь.