Bring me to life

С момента отъезда Баязета прошла всего одна неделя, а Селим не переставал удивляться тоске, возникшей вскорости после расставания с братом. Баязет словно вдохнул в него вторую жизнь, нечаянно и почти безвозвратно потерянную Селимом когда-то. Иначе, как объяснить то, что Ферхат и Газанфер стали чаще улыбаться, глядя на своего шехзаде? Как объяснить состояние самого Селима, который теперь вспоминал брата с теплотой в сердце? Вытесненный Баязетом мрак, казалось, преобразил не только внешний вид Селима, но и его дворец. Шехзаде стало казаться, что стрельчатые окна пропускают куда больше света, чем раньше. Селим обрёл поддержку и заботу Баязета. Брата, которого хотел ненавидеть и никогда не мог сделать этого по настоящему. Брата, которого он поместил в самый дальний уголок своей души, но которого всё равно не мог из неё изгнать. Вот что делают размолвки с родными людьми. Вот какими беспощадными и дикими могут оказаться обиды, за которые ни один из них не извинялся до недавних пор. Пребывание Баязета в Манисе сгладило всю колкость их отношений, выправила то, что не должно было искажаться. Наконец, пребывание Баязета в этих стенах и стало тем самым извинением, принесённым ими обоими негласно, но внутренне. Когда их души потянулись друг к другу вопреки разуму и желанию обрубить все нити. Когда кровь родства сама скрепляла узы, исцеляя их разрывы. Селим обвёл взглядом покои, ненадолго отвлекаясь от своих мыслей. Ему было необходимо привести их к более тихому руслу, иначе он так и не сможет закончить письмо, предназначавшееся Баязету. Первое письмо Селима, направленное младшему брату. Первое мирное письмо, где строки вопрошают о здоровье и общем состоянии. Строки, которые почти без запинки ложились на бумагу. Шехзаде приподнял уголки губ, представляя Баязета в миг получения письма. Он вновь опустил взгляд, принимаясь за его завершение. Не так давно Селим точно так же сидел за своим рабочим столом, рассыпая по свитку прощальные строки и мысли. Тогда он не мог допустить даже мельчайшего сомнения в своих действиях, а сейчас не сомневался в том, что больше не намерен повторять былые события. Баязет умело бросил ему вызов, подталкивая перекроить свой внутренний уклад. Возможно, брат даже предположить не мог, насколько его действия влиятельны и как далеко он зашёл в своей настойчивости. Именно благодаря несломимому упорству Баязет вывел Селима из той самой глубины, в которую тот добровольно шагнул, с каждым шагом отдаляясь от всех. Селим задумчиво постучал пальцем по губам, пробегая глазами письмо, и оставшись довольным, скрепил его печатью. Он отложил рукопись на край стола, случайно задевая вытянутую резную шкатулку для свитков. Именно в ней до сих пор хранилось то самое письмо, которое не попало в руки его родных только по той причине, но составитель строк жив. Он и сам не мог понять, почему переложил его сюда, ближе к документам и такой важной рукописи, посвящённой Мехмету. Протянув руку и откинув крышку шкатулки, Селим достал свиток. Он больше не ощущал его весомости, его многозначительности, словно там были черновые записи. Сердце шехзаде билось ровно и спокойно, когда он встал из-за стола, направляясь к камину с единственной целью: обратить в пепел ту боль, которая скрывалась внутри свитка. Выжечь огнём холод отчаяния и пустоты. Залить светом каждый уголок сердца, чтобы оно ощутило свободу, чтобы не было цепей, сковавших его так давно. Селим решительно бросил письмо в голодное пламя, которое почуяв жертву, уже облизывало его, обугливая края и обращая их в ничто. Показалось ли Селиму, или нет, но в этот миг дышать ему стало легче. Он расправил плечи, с которых спала вся тяжесть этого мира, и не желая больше задерживаться у камина, вернулся к столу. Преисполненный предвкушением перемен, шехзаде покинул покои, чтобы лично вручить письмо Ферхату, который найдёт надёжного гонца для этого важного поручения.