Bring me to life

Остаток дня и весь вечер Баязет запоминать не хотел: безутешный взгляд Валиде, убитой событиями с Селимом, озадаченность Джихангира, молчаливую и подавленную Михримах. Что говорить о Повелителе, который тоже, безусловно, был огорчён. И сам Баязет чувствовал себя крайне отвратительно. Хуже всего было то, что Селим считал, будто в самом деле Баязет стоит за всем этим. Селим верил, что Баязет оповестил повелителя. Селим верил, что Баязет спасал его из корысти. Снова и снова в памяти шехзаде всплывали эти слова старшего брата, и каждый раз Баязет обрезался об их острые края. Как бы он ни пытался, а выбросить тот взгляд Селима, его искажённое гневом и презрением лицо, под маской которой скрывалась боль, не удавалось. Баязет помнил, как опасно и холодно сверкали глаза Селима, он помнил его низкий голос, хлещущий до сих пор ненавистью. Селим ненавидел его. А Баязет ненавидел это в Селиме: его скорый суд над ним. Не выдержав собственной смятенности, Баязет решает действовать, и неважно, что Селим, возможно, уже спит, потому что в столице властвовала глубокая ночь. Баязет заставит Селима выслушать, и плевать, что они поссорятся — хуже уже точно не будет. Решительным шагом Баязет направляется в покои брата, и жестом останавливает собравшихся было что-то сказать стражников, как в тот раз, в Манисе. Он без стука и разрешения врывается в покои брата, с шумом захлопывая за собой двери. Селим вздрогнул от неожиданности, отрываясь от чтения каких-то свитков, а когда видит Баязета, приходит в ярость.  — Ты что себе позволяешь, Баязет? — отбросив свитки, Селим тут же поднимается с тахты, сдвигая брови. Младший брат выглядит рассерженным, решительным и совершенно не собирается извиняться за дикую дерзость. — Как ты смеешь врываться сюда без позволения?!  — Замолчи, Селим! — подлетает к нему Баязет, гневно сверкая глазами. — Сейчас ты должен молча меня выслушать потому что мне есть, что сказать! Воздух между братьями накаляется и становится слишком густым, слишком чужеродным. Обоюдная ненависть охватила их, чудом ещё не толкая на рукоприкладство.  — Ты оставил горстку своих манер в Кютахье, видимо? — повышает голос Селим, сжимая кулаки.  — А ты оставил свой разум в Манисе, не так ли? — копирует тон брата Баязет, подступаясь ещё ближе. — Потому что, если бы ты чуточку поразмыслил, то понял бы, что обвинять меня в доносе глупо! Я совсем не хочу оправдываться перед тобой за то, чего не совершал, но ты не оставил мне выбора!  — Избавь меня…  — Замолчи! — рявкает Баязет. — Ты можешь не верить, можешь ненавидеть, но я не виноват в этом! Меня подставили, я не отправлял то письмо, я думал повелитель вызвал меня по торжественному случаю, и до тех пор пока я не встретил тебя в саду, я продолжал так думать. Я уехал из Манисы, считая, что мы сблизились наконец, я был этому рад. Ты же только и делал, что желал поскорее избавиться от моего общества, уходил от разговоров, не доверял. Ты же даже тогда не верил мне! А теперь считаешь, что это я отправил письмо… Ты всегда был таким — готовым поверить в любую ложь обо мне, я с этим мирился, но как ты мог подумать, что я спасал тебя из корысти? Как ты мог сказать такое, глядя мне в глаза? Верить в это? Как же ты мог, Селим? Голос Баязета дрогнул, совсем тихо прозвучав в тишине. Скопившаяся боль и обида за все годы ударили неожиданно, расползались по сердцу с каждым его ударом. Предательские слёзы заволокли взор. Селим перед ним изменился в лице, будто бы вся суровая холодность мира постепенно вытеснялась по гнетом проступающего осознания. Оба тяжело дышали, не решаясь что-то говорить. Баязету было все равно, что Селим видит его слезы, все равно, что он видит его боль. Ему хотелось, чтобы он понял наконец, что Баязет не виноват перед ним. Только не в этом. Не в том, что Баязет мог нарушить слово, не в том, что он составил донос, и тем более не в том, что Баязет желал Селиму смерти. Да, он мог разозлиться на него до такой степени, что кулаки и оскорбления шли в ход, но никогда Баязет не оставил бы брата умирать. Эта гнусная ложь, в которую заковали Селима, оскорбляла, чернила, коверкала душу. Баязет не мог даже мыслить об этом без содрогания. Иначе, какой же он тогда брат? Какой же он человек? Чего же тогда он достоин, и как бы смотрел в глаза Всевышнего, когда настал бы его час? Неужели Селим думал о нем так?  — Я знал, что ты ненавидишь меня, — с болью в голосе нарушил тяжелую тишину Баязет, едва сдерживаясь. Он заглянул в глаза Селима. — Но не мог и подумать, что до такой степени. Я бы не мог поверить, что ты принял чьи-то слова обо мне за такую правду.  — Я не ненавидел тебя, — голос Селима зазвучал совершенно иначе, чем в самом начале, когда Баязет ворвался к нему. Тень вины и сожаления пала на его лицо. — И мне было тяжело поверить…я надеялся, что это неправда, но на письме была твоя печать, и те подробности, о которых знал лишь ты. Мы никогда не ладили… Я был готов к подлости от тебя… Это затмило мой разум, но сейчас я вижу, что ты говоришь правду, а я заблуждался. Только скажи, ты действительно не отсылал то письмо? Скажи правду, какой бы она ни была. Баязет вскидывает уязвленно-болезненный взор.  — Я клянусь перед Аллахом своей жизнью, что не имею к этому отношения! Как мне ещё тебя убедить? Ты не готов мне верить, я вижу…  — Верю! — Селим мягко обхватывает его за плечи. Баязет вздергивает, не зная, как поступать, что говорить. — Прости, Баязет. Ты должен понять, мне было нелегко верить в наш мир, но сейчас я готов на это. Баязет понимает. Действительно понимает, и ему больно от того, что их отношения сошли на ту стадию, когда братские узы и родство крови требовалось подтверждать. В них нужно было верить безоговорочно, но между ними никогда не было этого доверия. Не в силах больше выносить все это, Баязет стискивает Селима в объятиях, готовый держать его до тех пор, пока у тот не избавится от всех заблуждений.  — В глубине души, за всей ненавистью и злобой, я хотел одного… — глухо проговаривает Баязет, отстраняясь от Селима. — Я всего лишь хотел твоей поддержки, твоей заботы и сострадания. Я хотел, чтобы ты был мне братом, а не соперником. Хотел услышать от тебя доброе слово, чтобы знать, что я дорог тебе и…  — Ты дорог мне, — спешно обрывает Селим, а Баязет дергается, словно обнажилась та часть души, которую он не открывал никому. Словно не доверял настолько, чтобы позволить увидеть. — И всегда был. Я обижал тебя, подстраивал ловушки, но это не отменяло моей любви к тебе. Да, я всегда тебя любил. По-своему, закрыто, возможно забывая об этом, но любил. И дорожил тобой, ведь ты мой брат, Баязет. Хоть мы оба предпочитали об этом не вспоминать.  — Почему мы такие, Селим? Зачем мы всегда враждовали? Ведь ни к чему хорошему это не привело. Старший брат ответил не сразу, словно сомневаясь, стоит ли говорить то, о чем он думал.  — Наверное, так мы становились друг другу ближе. Не знаю как ты, но я искал способ обратить на себя твоё внимание, посредством ссор с тобой. Глупо и странно, — нервно усмехнулся Селим, отпуская плечи Баязета.  — Действительно глупо, ведь я всегда тянулся к тебе, используя тот же метод, — коротко рассмеялся Баязет, начиная потихоньку расслабляться. Селим тоже ощущал, как напряжение спадает, разбавляя воздух и замедляя сердцебиение. И тело сбрасывает боевую готовность, уступая место приятной слабости, которую ощущаешь тогда, когда беда обошла стороной. Баязет первым опустился на тахту у камина, упираясь локтями в колени. Немного погодя, Селим сел рядом, соприкасаясь с его плечом. В голове у обоих было столько слов и мыслей, душу ещё штормило от пережитых эмоций, невысказанных опасений. Только выбрать нужные фразы и собрать из них разговор не удавалось. Им было нужно время. И оба брата это осознавали. Никогда прежде они не были близки друг другу как сейчас, мирясь в обоюдном молчании. Обмениваясь тишиной, они фантомно сталкивались мыслями, воспоминаниями, обдумывали размытое будущее. Ничего ещё неясно, кроме одного: шаг на сближение сделан с обеих сторон. И это было единственным гарантом надежды на что-то светлое, на обретение забытого и потерянного. Новый поворот случился резко, не дав времени подготовиться, он выбросил братьев к новой равнине, ещё неизведанной, но готовой быть постигаемой. Братская связь, забытые кровные узы — можно придумывать много названий, но эти паутинные ниточки начинали переплетаться друг с другом, обещая стать крепче.  — О чем ты думаешь? — вскользь роняет Баязет. Он только сейчас замечает, что в покоях становится предрассветно светло. Точно, как на душе. Селим отвлекается от своих мыслей, услышав вопрос.  — Обо всем сразу. Столько всего в мыслях. А ты?  — Пожалуй о том, что сейчас мы впервые оба сделали шаг друг к другу навстречу.  — И для этого нам нужно было друг друга ненавидеть полжизни, — удрученно дополняет Селим, опустив голову и закрыв глаза. Тишина вновь касается слуха. Баязет слегка поворачивается к нему, смотрит на мрачное лицо, на котором тенью ложится сожаление и вина. Смотрит, и понимает, что видит Селима впервые. Настоящего брата, родного брата, умеющего открываться ему, умеющего сопереживать вместе с ним. Селима, который сейчас ближе, чем за всю жизнь. В душе Баязета скапливается множество эмоций, готовых задавить, и это непременно случилось бы, останься он у себя в покоях. Сейчас шехзаде не страшится голоса чувств, потому что Селим разделяет их вместе с ним, оказывая поддержку.  — Ты стал мне опорой, — полушепотом проговаривает Баязет, не отводя взгляда от брата. И слова эти скрадывает мягкая тишина между ними, потопив в себе. Селим поднимает голову, самую малость удивленный признанием Баязета. В его глазах он видит благодарность, смешанную с облегчением. Селим ощущает, что и с его души камень свалился. Только что, позволив дышать по другому, свободно Братья одновременно чувствуют, как между ними все кардинально меняется, будто нужный элемент наконец-то починил весь механизм.  — Думаешь? Мне кажется, до этого ещё далеко. Из меня никудышный брат, — невесело усмехается Селим, потерев переносицу. Чувство запоздалой вины или раскаяния досадливо трогали его за душу, задевая сердце, отчего оно выбивало неровный ритм. А ещё Селим точно знал, что впервые так остро ощущал вину перед Баязетом.  — Будто бы я был примерным братом, — Баязет приподнимает уголки губ в самоиронии.  — Ты был им с Джихангиром и Мустафой…  — А ты с Мехметом, — парирует Баязет, и Селим с болью осознает, как тот прав. Напоминание о Мехмете всегда грозило обречь душу на непроходимую боль. Сейчас Селим вновь ощутил её, все ещё живую, такую же сильную, но не отчаянную. После того, как Селим увидел Мехмета после своей почти смерти, он стал иначе воспринимать утрату. Он знал, что старший брат спокоен, что он пребывает в мире, стократ лучше земного. И Селим был рад, что Мехмет вдали от кровопролития и интриг, предательства, вероломства. Ему там хорошо, и это самое главное для Селима, хоть жить без Мехмета тяжело. От Баязета не укрылось состояние брата, но он понимал, что не должен вторгаться в это пространство — пространство воспоминаний Селима о Мехмете.  — Я видел его, — глухо роняет Селим будто себе самому, а Баязет мигом вскидывает голову, устремляя вопрошающий взгляд на брата.  — Что?  — Когда умирал. Я был там, видел его жизнь в раю, — тут Селим невольно улыбнулся. Баязета пробрала дрожь от услышанного. Множество вопросов опережали друг друга, но он благоразумно молчал, желая выслушать Селима. Для него это было важно. Селим продолжил нестройно, будто торопясь: — Он обрел покой. Вдали от земных бед и терзаний. Мехмет…заслуживает этого. Он встретил меня, и вернул к жизни. Сказал, мой час ещё не наступил… — И был прав, — спешно согласился Баязет, не зная толком опасаться ему или нет, ибо горечь, затаенная в последних словах, заставляла насторожиться. — Только Всевышний отмеряет наше время. Селим задумчиво склонил голову, сжимая кулаки. Он ещё не мог понять какие чувства откликаются в нем в данную минуту, ведь он только что открыл одну из недоступных граней своего сердца. Сможет ли Баязет понять его откровение правильно? Младший брат молчал. Селим напрягся в ожидании сам не зная чего. С одной стороны, он не хотел развивать тему, а с другой, чувствовал как мается душа, уставшая хранить в себе эту каменную тяжесть.  — Я слышал как ты выкрикнул его имя, когда лекари спасли тебя, — вспомнил Баязет, на мгновение вновь почувствовав тот пережитый ужас. — В тот миг не задумывался почему, а потом и вовсе забыл, но вот ты напомнил, и я понял зачем ты звал его. Мехмет всегда был ближе к тебе, а ты верил ему больше, чем себе самому. Ваша связь, кровные узы…я наверное завидовал или же ревновал. Кого именно — тогда не знал. Мехмет был и моим старшим братом, я любил и уважал его, но… — Баязет замялся, словно переводил дух перед тем, как решиться на что-то важное. Он поймал внимательный взгляд Селима и проговорил на одном дыхании: — Но я всегда хотел быть ближе к тебе. До всех этих интриг ты был тем старшим братом, на которого я хотел ровняться. А ты не обращал на меня внимания, отталкивал. Жаль, что нам обоим не хватило понимания и терпимости в то время. Многих ошибок удалось бы избежать.  — Лучше поздно, чем никогда, — приподнял уголки губ Селим, и Баязет согласно кивнул. От собственного признания стало немного легче, как будто отвязали от ног камень, тянущий ко дну.  — Баязет, прости меня, — голос Селима не дрогнул, он и сам не ожидал, что ему будет так легко извиняться. Пару лет назад он ни за что не сделал бы это первым, особенно перед Баязетом, но прямо сейчас получить прощение у младшего брата оказалось таким необходимым и правильным делом, что эту же важность уловил и сам Баязет. Он снова взглянул на Селима, который смотрел прямо на него. Искренность и вина смешались в его глазах, доказывая, что Селиму действительно не по себе от случившегося. Баязет хотел сказать, что прощает, но вышло совсем иное:  — И ты меня прости.