Bring me to life

Селим не позволил матери и сестре отговорить себя от скорейшего возвращения в санджак. Вся душа его горела желанием обрести, наконец, ясность, и принять волю Всевышнего о себе. Терпение покидало шехзаде с каждым мгновением, проведённым в столице. Стены дворца давили, множество голосов вселяли раздражение, а мысли о покинутом санджаке и вовсе угнетали. У Селима не было больше сил ждать неизвестности, оттягивать слушание, томиться безысходностью и путаницей мыслей. Всё чаще он пропускал мимо ушей слова собеседников, погружаясь в себя. Михримах держалась позиции Валиде, просила брата повременить, подождать, пока ветер не переменится. Селим вежливо, но отстранённо отказывался, стараясь не задеть чувства сестры. Джихангир, слишком проницательный для своего возраста, умел вовремя распознать состояние Селима, и сводил разговоры в мирное русло. С матушкой беседы почти не складывались: тревога Хюррем-султан говорила вместо неё самой. Решительность госпожи упиралась лишь в защиту сына, словно она позабыла о том, что Селим не дитя больше, а взрослый шехзаде, наследник престола, сын гордого Султана. Во время разговоров, Валиде всегда держала сына за руку, даже не замечая этого. Ей было важно чувствовать, что он здесь, под её защитой. Что он всё ещё жив. Селим уважал чувства матери, но теперь они грозили заслонить его собственные. Они вступали в конфликт с его намерениями, и именно этого шехзаде не мог вынести — пошатнувшейся уверенности. Поэтому он утешал матушку стихами Корана, подбирал собственные слова. И хоть редкая улыбка отражалась на его губах, мыслями Селим был далеко, уже не здесь. Валиде это видела, и беспросветная тяжесть оседала в страдающем материнском сердце. Ей оставалось лишь смириться с тем, что её сын — её своевольный, самоуверенный сын, отправится навстречу судьбе один. И совсем иначе коротали в беседах время Селим и Баязет. С тех пор, как Аллах вразумил их обоих, послав мир и понимание, братья стали близки, как никогда прежде. Селим не думал, что однажды будет благодарен Баязету, что он сможет понять его, довериться ему. Баязет же не ведал, что былая зависть и обида на брата иссякнут, как никогда и не были. Ему не хотелось вспоминать их ссоры, собственную ярость, ослепляющую взор. Не хотелось помнить, как он принимал советы гордыни и гнева. Видно, крепко держал его в своих лапах Иблис*, и слава Всевышнему, Его могущество вовремя вернуло Баязета, да и Селима, с тёмного пути. Баязет очень хотел бы разделить ношу Селима, помочь преодолеть испытание. Когда он думал о тех, кто строил козни его брату, в сердце взвивался огонь ярости, желание испепелить врагов, обагрить клинок их кровью. Тогда голос Баязета твердел, повышался, становился похожим на сталь. Взгляд темнел, и на дне его горело пламя возмездия. Селим прятал улыбку, вспоминая Баязета из детства, когда в нём проявлялся бунтарский дух, а горячность овладевала сознанием. Тогда Селим надменно вздёргивал бровь, отворачивался и уходил, ещё реже — резко ставил на место, ввязываясь в ожесточённый спор. Сейчас он просто сжимал плечо брата, как бы напоминая: не злись, не стоит . В прикосновение он вкладывал успокоение, благодарность и, останавливающую всё на своём пути, мудрость. Мудрость, которой не хватало раньше, и в которой Селим окреп по воле Всевышнего, правильно истолковав Его промысел о себе. Баязет вскидывал распалённый взгляд, несколько мгновений пребывая в заслоняющей рассудок ярости. Сталкиваясь с настойчивой мягкостью брата, она постепенно оседала, пока не исчезала вовсе. Неведомым образом становилось легче. Несмотря на бушующие волнения в столице, в санджаках, в их семье, Баязету становилось легче, когда ладонь Селима покоилась на его плече. Рука брата обращалась в щит, кровные узы становились крепостью, и мятущаяся душа укрывалась в них. В такие мгновения Баязет понимал, что пока Селим рядом, пока они вместе, им всё под силу изменить. Старший брат, научившийся смирять собственное отчуждение и холод, стал опорой, которой раньше быть не мог. И Баязету хотелось защитить его от всего мира, но Селим убеждал, что на суд он явится один. Как и положено — без покровителей. Даже если им вызывался быть родной брат.       Перед отъездом Баязет прощался с братом последним. С тяжёлым сердцем он провожал Селима в обратный путь, лишь крепко сжал в объятиях, будто этим хотел передать всю свою защиту, все свои мысли и силы. И Селим принял рвущееся из сердца брата добро, благодарно улыбаясь. А потом серьёзность набежала тенью на его лицо, и в сталь превратился глубокий взгляд. Весь вид шехзаде излучал непоколебимость и стойкость.  — Да поможет тебе Аллах, Селим, — сказал Баязет, когда тот подошёл к своему коню. — Мои молитвы будут хранить тебя. В ответ Селим произнёс несколько слов, но их смысл и само их основание, заключалось в такой искренности, какая только может быть у человека:  — Благодарю, брат. За всё. Не медля ни секунды, Селим легко вскочил в седло, как совсем недавно, направляясь в столицу. Альтан мотнул головой, рассыпав густую гриву, и фыркнул, готовый к пути. И вот уже верные солаки первыми тронулись с места, натягивая поводья боевых коней. За ними грациозно направился Альтан, унося вдаль своего благородного наездника. Тенью скользил за Селимом преданный Ферхат, по другую сторону, чуть дальше — беззаветно верный Газанфер. От них исходило стремление и готовность пожертвовать собственной жизнью ради своего шехзаде. Сомкнулись ряды стражи, охраняя жизнь наследника престола, но всё, чего хотел сейчас Баязет, это возможности защищать Селима своим мечом. Ехать по правую руку от него, в полной готовности отразить нападение любого врага. Однако, совсем недавно он дал обещание Селиму — не сомневаться в нём. Поэтому шехзаде и остался в столице. Баязет чувствовал, что на следующую встречу с братом, его приведёт другой путь. Лучший путь, лишённый собственного коварства, непонимания и туманности. Ему предстояло вернуться в свой санджак, чтобы исполнить волю отца, и достойно править людьми в Кютахье. Даст Аллах, в скором времени придёт благая весть, и Баязет помчится к Селиму с радостью и спокойствием. Глядя в его удаляющуюся спину, Баязет восхищался твёрдостью духа старшего брата, невольно сравнивая его с Мехметом. Баязет видел в Селиме того, кому была уготована судьба правителя.