Bring me to life

В санджаке всё было по прежнему. Границы оставались незыблемыми, внутренний уклад — приятно-беспокойным: улицы и торговые площади полны людей, делящихся новостями и сплетнями. Торговцы жизнерадостно завлекали покупателя, а те задерживались на несколько лишних минут, чтобы дать волю языкам. Шехзаде любил эту суету, она свидетельствовала о размеренных жизнях его подданных, которых он здесь защищал, и для которых улучшал условия проживания. Селим миновал главную улицу, ведущую к открытой мощёной площади, где по пятницам верующие собирались, чтобы совершить общий намаз, а после послушать проповеди имама. Встречающиеся люди старались поскорее склониться в приветствии: кто в искреннем, кто из обычных требований. Радостные улыбки на лицах многих вселяли в Селима уверенность. Он знал о своей невиновности и был в этом знании не одинок. Вскоре все люди торопились свидетельствовать своё почтение своему прибывшему шехзаде. Те, кто ещё не знал о появлении управителя, спешили на площадь, чтобы хоть проводить взглядом спину наследника престола. Почти все жители верили в его невиновность, о чём всегда твердилось в домах, на площадях и улицах. Шехзаде безукоризненно исполнял поручения Султана, следил за состоянием продовольствия и безопасности, старался повысить качество медицины и образования в светских училищах и духовных семинариях, очень часто навещал корпусы янычар, следя за тем, как преподаётся военное искусство, и кого можно отобрать в личную охрану, а кого можно смело назначать в береговую охрану. Жителям не что было жаловаться. Шехзаде Селим не проявлял жестокости, не устраивал казней и публичных наказаний, как это практиковалось в бытность других шехзаде — будущих султанов. Селим ковался на верности народа, а не на его страхе, и это понимали благоразумные люди. Они это ценили и уважали. Миновав главную площадь и въезжая в ворота дворца, Селим отдал приказ подготовить бани, а сам решил направиться в мечеть, чтобы совершить намаз и попросить Всевышнего о заступничестве. Ферхат и несколько бостанджи отправились обеспечивать безопасность шехзаде, а Газанфер поспешил исполнить его поручения. *** В доме Всевышнего Селим, прежде всего, смирял своё сердце, отдаваясь на Его милость. Он просил укрепить его, принять любой исход как необходимый промысел о нём. Иногда, прерываясь, шехзаде думал о покойном брате и его обещании молиться за него. Сейчас Селим молился за упокоение Мехмета, всё ещё прося прощения, надеясь быть услышанным. В молитве прошло много времени, Селим не заметил, как подкралась ранняя ночь. Он был далёк в своих мыслях, позабыв о земном. Душа нашла успокоение в произнесении молитв, а сердце — в беседе со Всевышним. Шехзаде завершил Магриб*, решая провести в мечети ещё некоторое время, и совершить ишу**. Он обнажил своё сердце в мольбе, прося отвести беду, помочь в любом начинании, быть под покровом Всевышнего. Оставляя здесь — под сводами мечети, все надежды и доверие, Селим положил земной поклон в знак благодарности и произнёс приветствие направо и налево.* По окончании намаза, шехзаде омыл ладонями лицо, которые Всевышний наполнил милостью и благом, когда они были раскрыты перед ним во время молитв. Покидая мечеть, Селим уносил в себе частицу спокойствия первозданной Вселенной, в которой прежде никогда не было коварства и кровопролития.

***

Кадий вёл слушание со всей пристрастностью, не желая ни единым словом отступить от законов и Корана. Шехзаде держался со всем достоинством. Отвечал чётко и собрано, избегая петляний в ответах, наполняя их содержанием и смыслом. Он поведал обо всём, что случилось в тот день, когда был убит Ахмед-ага. Были также допрошены свидетели: защита и обвинители. Суд склонялся в пользу обвинителей, поскольку не было предоставлено свидетельств, говорящих о невиновности шехзаде. Среди присутствующих то и дело прокатывался шепоток. Газанфер взирал на кадия и обвинителей с нескрываемым возмущением, по привычной своей склонности воспринимать всё слишком близко к сердцу. Иначе он и не мог, ведь на скамье подсудимых оказался его невиновный шехзаде. Верный помощник не переставал произносить молитвы после собственного допроса, во время которого он горячо отстаивал невиновность Селима и доказывал, что всё случившееся было самозащитой. То же самое подтверждал Ферхат, который держался сравнительно лучше. Советник не желал допускать и тени эмоций, чтобы не пошатнуть непоколебимость шехзаде, да и самому лучше трезво оценивать судебный процесс. Кадий и его помощники спокойно выслушали все ответы и показания, изредка допуская между собой совещание, после чего стремились рассматривать ситуацию с другой стороны, во избежание потери важных доказательств вины или невиновности. Толпящиеся за порогом жители ждали затаив дыхание. Кто-то пытался предсказать события, кто-то напротив, полагались на промысел Всевышнего, не желая мудровать в том деле, о полноте которого известно только Ему. Процесс длился долго. Селиму казалось, что он провёл в стенах суда вечность. Он старался не задерживаться на одной мысли слишком долго, вместо этого читая молитвы в перерывах между вопросами. Шехзаде не понимал, откуда в нём возникло такое спокойствие и будто лёгкость. Если бы ему заранее предрекли этот день, он не поверил бы, что сможет воспринимать события с такой уверенностью и твёрдостью духа. Иной раз Селим бросал короткие взгляды на своих верноподданных, и тепло разливалось в груди — оставались ещё люди, верящие в его невиновность. Одно дело знать самому, и другое — видеть это знание в других. Кадий не казался Селиму пристрастным к какой-то одной стороне. Он соответствовал занимаемой должности, и эта мысль тоже утешила шехзаде — в сандажке судебная единица исполняла свои обязанности в соответствии с законом, установленным мудрыми правителями этих земель. Когда совет кадия и его помощников были готовы озвучить приговор, за дверями послышался нарастающий гул, и в следующий миг внутрь ворвались два юнца, тяжело дышащих от бега. Селим угадал в них детей, которых защищал от Ахмеда-аги. Начальник охраны, в неуверенности как поступить, взглянул на Селима и не встретив приказа устранить сорванцов, отошла от озирающихся детей.  — Кадий-эфенди, — первым заговорил высокий мальчик, открыто глядя на судью, — позвольте мне высказаться в защиту шехзаде. Среди присяжных вновь прошлась тихая волна переговоров, но тут же улеглась, когда разрешение свидетельствовать было получено. Судьи и сам Селим слушали взволнованные речи мальчиков, рассказывающих о том, как Ахмед-ага обманывал их, продавая нехороший товар, как требовал заплатить вдвое больше заявленной цены, пользуясь детской беззащитностью. Они рассказали о том, что случилось в тот день, когда торговец был убит, позволив линии защиты выровняться. Теперь, исходя из показаний четырёх свидетелей, ни у кого не оставалось сомнений в том, каким именно должен быть вердикт. Пока кадий с помощниками ставили свои подписи в судебно-освободительную фетву, Селим, казалось, не мог полностью прийти в себя. Он лишь бросал взгляды на своих приближённых, на лицах которых, впервые за всё время, читалось открытое облегчение. С шехзаде Селима были полностью сняты все обвинения.