Глаза сумасшедшей.

Flashback Оля В одиннадцать вечера в палате выключился свет, а дверь изначально была заперта, девушке ничего не оставалось, как лежать и смотреть в потолок. Если бы она вообще могла его увидеть - в помещении не было окон. Это не просто был дурдом, это была самая настоящая тюрьма. Неужели ее мать настолько хотела от нее избавиться, что заперла ее в этом кошмарном месте? Какое право она имела это делать? Официальное опекунство было у ее отца, ведь так решил суд и она сама. И никаких бумаг мать подписать не могла. Тогда как? Как мать могла с ней так поступить, ведь в детстве она всегда хорошо к ней относилась: укладывала сама спать, играла с ней и читала сказки. Что могло измениться? Она все так же ее дочь. Ее чувства к матери не изменились, так почему же, почему?.. Оле было страшно. Еще час назад она проснулась в обществе незнакомой девушки в закрытом наглухо помещении, и никто нормально не объяснил, что же с ней будет и долго ли ей придется здесь находиться. А если навсегда? Она слышала, что из психбольницы выписывают и просто надо умело притвориться, что она здорова, но она и так здорова. Какие, блин, депрессивные или суицидальные наклонности, если она так хотела жить, закончить школу, прожить эту жизнь с человеком, который ее полюбит в ответ... Даже убрав из уравнения любимого человека, она бы справилась, она достойно бы жила. Если собственная жизнь полностью не удалась, Оля жила бы для других, помогала бы тем, кто не может этого сделать для себя. Ничто не было бы зря, нет такой причины из-за которой она бы умерла, потому что смерть для нее самый легкий вариант, который она не выберет никогда. Легкий вариант для слабаков, а она считала себя человеком, который не опускает руки. Тогда ей нужно выйти из этой тюрьмы, просто придется немного потерпеть, но это могло быть сложно. Хотя, она провела час в обществе недалекой соседки и уже думала, что сходит с ума, настолько было непривычно лежать на постели, которую до нее, скорее всего, занимал кто-то еще. Ее соседка, отвернулась к стене и уснула, ей-то было все равно, она привыкла, а Оле даже едкий, незнакомый запах помещения не давал сомкнуть глаза. Жесткий матрас напоминал, что она не дома, и девушка пожалела, что так глупо поступила, когда уснула в машине. Теперь она понимала, что засыпать можно в обществе только тех людей, которым доверяешь. Сейчас она даже не знает где она... ей это казалось дурным сном. Может она уснула на уроке, и ничего этого нет? Скоро ее заметит преподаватель и с тщательно контролируемой яростью тряхнет ее. На его уроках спать нельзя. Его темные брови сошлись бы на переносице, а синие глаза смотрели бы с неприкрытым возмущением. И даже этому она была бы рада до беспамятства. Но минута шла за минутой, в комнате стояла все та же тишина, нарушаемая только шумным дыханием спящей соседки. Оля не знала как обращаться с Ритой, эта девушка была слишком спокойна, может она даже была на таблетках. Могла ли Оля кому-то доверять в данной ситуации? Все ли пациенты в этой больницы больны, или все же кто-то здесь по ошибке. "Идиотка, какая я идиотка, если бы только я держала субординацию, была бы в порядке." - думала девушка. За всеми этими переживаниями она не заметила, как уснула, ворочаясь с одного бока на другой. Она проснулась от света, который вновь загорелся в комнате. Видимо, в этом дурдоме был особенный режим, которого они придерживались, и этот свет означал, что она дожила до утра. Оля поднялась с кровати и осмотрелась, вчера у нее на это не было времени, она была в таком состоянии, что не замечала ничего вокруг. Комната была просторной для двух человек, мебель не захламляла комнату: две кровати, шкаф и письменный стол, разделенный на две половины с парой стульев, также две двери, которые вели в туалет и в ванную. Девушку больше всего удивило, что внутри маленьких помещений не было не только замков, но и банальной ручки, чтобы уединиться. «Что здесь вообще происходит? Какого хрена, вообще.» Затем она заглянула в шкаф, ее вещей там не оказалось.  — Они проверяют твои вещи на опасные предметы, типа ножей и остальных острых штук, они будут изъяты. — она произносила это с таким надменным видом, будто министр, а не такая же "заключенная".  — Ясно. Оле не хотелось продолжать разговор, она пыталась держать себя в руках, неизвестность заставляла ее чувствовать себя беззащитной. Да и кто ее мог защитить здесь? Если и есть люди, кому не наплевать, они все равно не догадаются, где ее искать. Она посмотрела на свой телефон — нет никакой связи, он бесполезен. Внезапно щелкнул замок и вошла полная женщина с круглым лицом, она была похожа на колобка.  — Рита, на завтрак, новенькая — за мной. — раздавала указания женщина средних лет.  — Я — Оля, а не новенькая. — прошептала она осипшим голосом. Колобок никак не отреагировал. Выйдя за дверь, Оле пришлось идти за ней быстрым шагом, казалось, колобок катился, а не переставлял свои толстые батоны вместо ног. Они шли недолго по длинному коридору и остановились около двери с серо-зеленой обивкой.  — Заходи. Если девушка и боялась заходить, то понимала, она не получит ответов, если не будет смелее. Она решительно открыла дверь и шагнула за порог. В кресле разбираясь с какими-то бумагами, сидел молодой человек лет тридцати. С темными волосами и глубокими карими глазами, которые прямо сейчас ее внимательно изучали. Он улыбнулся, и она могла поклясться, что более зловещей улыбки она в жизни не видела.  — Здравствуй. Проходи, садись. Он указал на кресло, стоящее в полуметре. Девушка незамедлительно села в него.  — В твоей карточке сказано, что ты неоднократно пыталась свести счеты с жизнью. И какие способы ты выбрала?  — Это все неправда. Я не…  — Я — твой новый психотерапевт, ты можешь мне рассказать все. Он встал во весь рост, возвышаясь над ней секунд пять, направился к рабочему столу. Ростом он мог сравниться с Александром Николаевичем, может был чуть-чуть пониже. Если ее учитель был строгим и оказывал угнетающее воздействие на тех, кто находился в помещении, то этот до дрожи в коленях пугал, все его движения были отточенными до жути, он вызывал приступ паники. На халате было вышито имя, но Оля не разглядела его. Поняв что же она разглядывает, он представился.  — Максим Сергеевич, можно просто Макс, если мы хотим построить с тобой дружеские отношения.  — Хорошо. Максим... Сергеевич, сколько мне придется здесь находиться? — девушка произнесла его отчество, надеясь оставить все как есть, никакой дружбы она не собирается заводить со взрослым мужчиной.  — Жаль, что ты не приняла мою дружбу. Твой выбор. Тебе здесь не нравится? С чего такое рвение покинуть это место? Здесь может быть весело. Ты же не пробовала так жить.  — Когда я могу покинуть это место?  — Олечка, все зависит только от тебя. Даже имя из его уст звучало так грязно и пошло. «Нет не может быть, он не мог иметь ввиду такую похабщину.»  — Как только я напишу заключение, что ты здорова, то можешь смело возвращаться домой. — продолжал мужчина, а Олю накрыло отчаянье. Это время означало, что она может оставаться здесь бесконечно долго.  — Есть еще вопросы? Это же не все, что ты хочешь спросить? Оля молчала, стараясь не смотреть на своего новоявленного психиатра.  — Твой режим дня я составил в соответствии со школьным расписанием, надеюсь тебе понравиться. Сначала завтрак, потом каждый день ты приходишь ко мне на час консультации, потом групповые занятия, после обеда свободное время, ужин и время, которое ты будешь проводить в комнате. Тебе понравилась соседка? — поскольку Оля все еще молчала, он продолжил. — Она хорошая девочка, попробуй подружиться с ней. В принципе можешь идти на завтрак, потом разбирать вещи. Сегодня можешь не ориентироваться на расписание, попробуй привыкнуть к обстановке. Алина Дмитриевна проводит тебя в столовую. Он вернулся к изучению бумаг, как будто и не разговаривал сейчас с девушкой. Алина Дмитриевна, то бишь колобок, встретила ее у двери, вновь молча отправилась в неизвестном направлении, вскоре послышался звон посуды и голоса людей. Они вошли в столовую, но никто не обратил на нее внимание. На завтрак был омлет с горошком и кисель отвратительного вида. Оля не ела со вчерашнего обеда и набросилась на еду с диким остервенением. Она-то думала, что у нее начала развиваться нервная анорексия на фоне последних событий, но теперь, находясь в этом месте, она отвергала все мысли о возможных психических заболеваниях по отношению к себе. Она съела каждый кусочек омлета, ей нужны были силы, чтобы выжить в этом месте, где у нее совсем нет друзей, не на кого положиться. В принципе, все как обычно, как в школе, но в школе она была свободной. Могла уйти, когда хотела, и никто ее не остановил бы. Никто. Ситуация изменилась не в ее пользу. Она закончила завтрак, и сторонясь всех, отнесла посуду в мойку, глазами ища свою надсмотрщицу, которая незамедлительно провела ее в комнату, с уже находящимися там вещами. Надсмотрщица ушла, предварительно закрыв за собой дверь на ключ, и Оля осталась в этой тюрьме одна. Она еще раз осмотрелась, если они оставляют их одних, то здесь точно есть камеры, и она не ошиблась. Камера в углу напротив ее кровати. «Гребанные извращенцы.» Камеры могли быть установлены для безопасности, но Оля еще больше ощутила себя заложницей в этой дыре, ее захлестнуло отчаянье. А вдруг она больше не выйдет отсюда никогда, никогда не встретит нормальных людей, не увидит солнце?.. Пока она раскладывала вещи по шкафу, она думала, что должна хоть раз в жизни увидеть своего учителя, ради этого стоит держаться, чтобы не случилось, а ее предчувствие предсказывало, что здесь будет сложно выжить, что проблемы появятся даже с ее психиатром, который делал вид, что хороший человек. Но его выдавали глаза, такие глаза она видела у людей, которые считали, что их власти нет придела — адвокаты, некоторые преподаватели и конечно политики. И это настораживало. Несколько дней спустя. Она чувствовало какую-то странную заторможенность, а может и эйфорию, ее защитные инстинкты притупились. Оле начало казаться, что групповые занятия не настолько плохи, как она могла подумать, она познакомилась с новыми людьми, но затем поняла, что дело здесь не чисто, она сидела на транквилизаторах. Но как?.. Единственное, что приходило ей в голову — в еду добавляли успокоительные. Но как она могла отказаться от еды? Если бы она это сделала, то получала бы их другим путем, возможно, не добровольным. Оля ограничивала себя только некоторыми продуктами, чтобы уменьшить потребление неизвестных ей препаратов. Увы, она не могла понять уменьшилось ли влияние лекарств на ее организм или же нет. Она ходила как в трансе, движения замедлены, не могла ни на чем сосредоточиться. А это было чрезвычайно важно, особенно на ежедневных беседах с Максимом Сергеевичем. Он задавал слишком много вопросов, с ним нужно было вести себя аккуратно, следить за каждым сказанным словом. Оле казалось, что его намеки приобретали все более извращенный характер, но как она поняла раньше, здесь ему подчинялись все, и ей никто не мог помочь. В ее сознание закралась мысль, что он пользуется своим положением, прижимая подростков, которым некуда деться, принуждая их к действиям, которые они совершать и не собирались. И однажды она нашла этому доказательство, хотя ей могло и показаться. Она пришла на «ежедневную консультацию» и вошла без стука, в прочем как обычно, потому что время ее сеанса как раз подошло. Ее чуть не сбила, выходящая из кабинета Рита, которая выглядела слегка потрепанной: губы припухли и покраснели, юбка сверху донизу мятая, но главное на шее красовался маленький красноватый синяк, больше похожий на засос. Максим Сергеевич выглядел лучше, хотя его выдавал легкий румянец на лице, в остальном — безупречен. Оля не прокомментировала эту ситуацию, чем меньше говоришь, тем меньше слов может быть использовано против тебя. Оля бы просто не предала бы значения этому случаю, но соседка не переставая следила за ней, она чувствовала ее взгляд на себе чуть ли не каждую секунду — от этого было не по себе. Оля все еще не знала с каким диагнозом пребывала здесь эта мерзкая рыбешка Рита. Олю спасали от сумасшествия только воспоминания и физика, которой разрешили заниматься в читальном зале. Она вгрызалась в свою память, чтобы выудить все моменты ее жизни за последний год. « Я скучаю по Вам, Александр Николаевич, настолько, что даже не могу описать это чувство.» Все это считалось нормой, и Оля привыкла к этому одиночеству, постоянному контролю, у нее была цель ради чего ей стоит быть несгибаемой. Где-то две с половиной недели спустя после приезда случилось то, чего она ожидала уже давно. После автоматически выключенного света она легла спать, сразу быстро уснув. Каков был ее испуг, когда она проснулась от нехватки кислорода. В комнате было по прежнему темно, кто-то сидя на ней, обхватил ее горло руками, сдавливал все сильнее и сильнее. Она надеялась, что камеры все же теплочувствительны, и ее заметят в темноте.  — Ты не отберешь его у меня! Ни за что! — Голос принадлежал Рите, и она похоже была безумна. — Максим только мой! Ее руки сжимались все сильнее и сильнее, пока Оля не пнула нападающую ногой в живот, сбросив ее на пол, сама усаживаясь на ней сверху, обеими руками вцепившись ей в волосы. Они катались по полу еще минут пять, пытаясь одержать верх друг над другом, пока в комнату не ворвались две тучные санитарки, и не включился свет. Тут же их друг от друга отлепили. Затем темнота. Оля не помнила, как оказалась в пустой душной комнате, без мебели вообще. Она лежала на полу и двигаться у нее получалось с огромным трудом, похоже они что-то ей вкололи. Перед глазами все плыло, взгляд затуманился, а время как будто замерло. В комнату вошел высокий мужчина, держа что-то в руках, на лице была безумная улыбка.  — Я ждал, долго ждал... пока ты совершишь ошибку. А за каждой ошибкой следует наказание. Знаешь, у меня для тебя есть кое-что особенное. Она пыталась сопротивляться, но не получалось, тело было свинцовым. Максим Сергеевич нашел вену и сделал инъекцию.  — Тебе понравится, обещаю. Ты же знаешь, что такое бэд-трип*? Если нет, то скоро узнаешь, таково наказание за нарушение правил, Ольга. Ты уже получила немного, я ввел еще чуть-чуть. Чувствуй. Девушка лежала парализованная и пыталась пошевелить хотя бы мизинцем руки, но не могла, ее тело сковал дикий непреодолимый страх, она забыла как дышать. Из-за этого она может умереть. Ее рот был широко открыт, она чувствовал, как слюна текла по щеке и скапливалась на полу. «Только дыши, только дыши.» — уговаривала она себя. Виделось как комната уменьшалась в размерах, а воздух в ней становился горячим, делать вдохи было все сложней и сложней. Ей казалось, что комната пылает в огне и ей не избежать смерти, но она так хочет жить. А если она останется запертой в этом теле навсегда, ее тело не сможет функционировать как обычно, и никто не узнает, что она все еще здесь, все еще жива, а не овощ. Внезапно она услышала хруст, со стороны стены. Ее глаза наткнулись на трещину. Мелкие камушки сыпались ей на лицо, хотелось закричать, но она молчала. Она вдыхала в свои легкие пыль от расколовшейся стены с мелкими частицами цемента, которые царапали ей горло. Она умирала… А в голове звучали слова Максима Сергеевича. «…кое-что особенное, особенное, особенное…» Наши дни Девушка проснулась с криком на губах и в холодном поту. Она пыталась успокоить себя, что это дурной сон, что ей это не в первой. Все проходит, а это тоже пройдет, забудется, ведь у нее вся жизнь впереди, но самоубеждение редко помогало. Она какую ночь подряд видела этот сон снова и снова. Она не знала как ей отвлечься от произошедшего. Оля направилась в ванную, смыть с лица безумные воспоминания. Открыв кран с холодной водой, плескала на себя, пока не перестала чувствовать свою кожу. Она собиралась уже возвращаться в кровать, но встретилась с безумными глазами в зеркале. Дикие глаза смотрели прямо на нее, они следили за ней, выжидали момента, когда она будет наиболее слабой, чтобы все прошлое выскользнуло наружу. То, что она так старательно скрывала, хоронила несколько недель. Она убежала, но прошлое ее стремительно догоняло. Оля скользнула взглядом по своему отражению. Короткие волосы, которые не так давно собирала в тугую длинную косу, дикий взгляд, лицо с четко выраженными скулами — это точно не она. Это та девка, которая преследует ее, та сумасшедшая, которая была влюбленна в своего учителя, а она совершенно другая. Она сильная и ей уже ничего не страшно. Она решилась на месть, чтобы отомстить и забыть, это будет ее последним аккордом, точкой в этой истории. Она раньше никогда не винила Александра Николаевича в случившемся, даже была благодарна, воспоминания о нем помогли ей справиться со всем, но получив еще информацию, совершенно случайным образом, она решила его уничтожить, как и он уничтожил ее. Как только отец помог ей сбежать из закрытой психбольницы, спустя месяц после нахождения в областной больнице, она спешила попрощаться с учителем, она должна была покинуть этот город, но этому не суждено было сбыться. Оля знала адрес Александра Николаевича и собиралась его навестить. Тогда она думала, что они расстанутся на хорошей ноте, но... Это большое, гигантское «Но» все портило. Подойдя практически к его подъезду она увидела его. Он не изменился, все такой же немного холодный и безумно красивый. Оля ускорила шаг в попытке догнать его. Учитель шел довольно быстро, пока не остановился перед мужчиной на пару сантиметров ниже себя, и не пожал ему руку. Они о чем-то тихо заговорили и пошли в противоположную от нее сторону, а девушка осела на землю, закрыв рот рукой, чтобы не закричать. Мужчину, которому пожал руку преподаватель, она узнала бы за километр. Максим Сергеевич. Самый ужасный из всех ее кошмаров. Если Александр Николаевич был тем человеком, который посоветовал эту клинику, то он знал где она была этим летом. Это он ее упрятал, не кто-нибудь, а именно он. И он должен был за это заплатить.  — Я заставлю Вас жить в этих муках, я собираюсь стать Вашим персональным Дьяволом. Девушка не ходила на занятия две недели, разрабатывала план по уничтожению одного ничтожества. Она не делала ничего особенного, просто наблюдала. Спустя месяц ей удалось сделать дубликаты всех его ключей и украсть его собаку. Видимо, он к ней привязался и это должно было причинить ему хоть какую-то боль. Она разгромила всю его квартиру. Не сама, конечно, просто продумала последовательность, в которой все будет рушиться, закрепила предметы обихода веревкой, кое-где выкрутив шурупы, запуская каскадный механизм. Девушка рассчитывала, что он оценит ее изобретательность, потому что, как только он открыл дверь с натянутой веревкой, одна вещь за другой. Одна за другой. Все разбились. Она не хотела бить в спину, а также хотела, чтобы он знал кто все это делает, поэтому оставила скромную записку. «Однажды вы пожалеете, что приняли неверное решение. Вас будет это мучить вечно.» После их разговора, когда он все же поймал ее в школе, она полностью вернулась к занятиям, тем более Максим Сергеевич не появлялся вблизи учебного заведения, что давало ей свободу действий. Она не собиралась останавливаться, собиралась задеть учителя всем, чем только можно, даже если это мелочь. Когда-нибудь он упадет, и никто ему не поможет. Наступил октябрь. На улице было прохладно, но очень красиво. Вся листва на деревьях пожелтела, но все еще не желала опадать. Слякоть, сырость не мешали наслаждаться Оле свободой. Она ей дышала, и не могла надышаться. Сегодня она посетит впервые урок физики, что уже какая-то да новость. Оля после всего, что с ней случилось, стала более спокойно относиться к критике одноклассников и учителей, это мало имело отношения к ее заданию здесь. Она их просто не замечала, хотя большинство ее одноклассников захотели возобновить отношения, учитывая как она изменилась внешне, на что они слышали грубые отказы. «Зачем стараться быть вежливой с какими-то полудурками?» — вот основа философии Яковлевой. Она прошла в кабинет физики и собиралась сесть за свое прежнее место, не которое она занимала последний месяц в прошлом учебном году, а свое настоящее место. Но за ним сидела миниатюрная пухлая блондинка, отдаленно чем-то напоминавшая ее саму, в далекие, далекие времена.  — Свали в туман. — Оля не собиралась церемониться. Новенькая широко раскрыла глаза, и с испугом невнятно начала что-то мямлить.  — Но это… так получилось, Александр Николаевич сам меня сюда посадил. Мне некуда пересесть.  — Меня не ебет... съебалась с моего места. — не стеснялась в выражениях Оля, ее бесило, что Александр Николаевич смог заменить ее кем-то вроде этого недоразумения. Весь класс затих, было странно слышать это от ранее примерной и тихой девочки. Все ждали продолжения, но, как раз вовремя, в кабинет зашел преподаватель и сразу понял в чем же дело.  — Яковлева, садись рядом с Викой, будете с сегодняшнего дня сидеть вместе. — он перестал обращать на них внимание, зашел в лаборантскую. Оля не хотела его слушать, только ради интереса она села с новенькой. Как оказалось, новенькая полностью заменила ее. Она помогала ему с опытами, отвечала у доски и мило ему улыбалась, у нее даже была фамилия схожая — Янович, но у нее не хватало одной детали, которую было сразу видно — мозгов. Она не понимала, что она говорит, что являлось главным фактом. «Сколько бы он не искал что-то похожее на меня, ему не найти, и ему никогда не хватит смелости признать, что меня ему не хватает.» — Олю это весьма позабавило. Она видела каждую его лживую улыбочку, которую он посылал Вике, а она воспринимала их за чистые монеты. Действительно, жалкая идиотка Вика. В конце занятия была маленькая самостоятельная работа, которую эта самая Вика полностью списала у Оли, но она не учла, что бывшая сумасшедшая и правда немного "того", напишет полностью неправильные ответы, а сдаст другой листок, на котором все верно. Урок закончился довольно быстро, весь класс побыстрее сматывался из кабинета, чтобы не дежурить, так как уборщица убиралась только раз в неделю. В классной комнате осталась только Оля и Александр Николаевич.  — Уходи. Последний урок закончился, не мозоль мне глаза. — в его голосе не было и капли вежливости, только усталость. Наверно устал играть роль заботливого учителя.  — Разве Вы забыли? Я всегда буду рядом, особенно когда Вам этого не хочется. И Вы мне не указ, где хочу там и сижу. — он не отреагировал. — Что льды начали таять? Эта девчонка… новенькая. Она Вам нравится?..  — Это не твое дело. — он начал перебирать и проверять работы, попутно все же вслушиваясь в то, что говорила ему девушка.  — Мое.  — Ты ни с кем не считаешься, тебе нужна помощь и я хочу помочь тебе. Но у меня и своих проблем полно, я не хочу увязнуть в этом вместе с тобой.  — Вы все еще считаете меня сумасшедшей?.. Меня вылечили, благодаря Вам. А я скучала, то есть не по Вам… А по временам, которые были до…  — У меня нет настроения с тобой разговаривать, иди по своим делам. — не отрываясь от контрольных, сообщил он.  — Нет настроения? А вам придется. Теперь Вы, наверно, пиздец как горды собой за то, что Вы сделали.  — Не беси меня, не произноси слов, смысл которых не понимаешь.  — Я говорю, что хочу. Ебаный пиздец, пиздец, пиздец... Кстати, хочу чтоб Вы знали, Я не желаю Вам смерти, наоборот. Желаю Вам долгой мучительной и одинокой жизни.  — Если ты сейчас не уберешься отсюда со своими детскими угрозами, мне придется тебя наказать.  — Да, что Вы можете мне сделать? Позвонить моей маме, психиатру, президенту? Что Вы им скажете? Что Вам угрожает школьница?  — Я предупреждал. Учитель, не глядя на девчонку, достал ключи из стола и направился к двери, закрыв ее на ключ, для убедительности, что она заперта, подергал ее.  — А знаешь, что бывает с маленькими глупыми девочками, которые днями напролет дразнят взрослых серьезных мужчин? Он медленно приближался, с яростью смотря на ученицу. Сначала она пыталась показать, что не боится его, но потом встала и побежала. Класс был не настолько большим, чтобы можно было убежать, не прошло и полминуты как он схватил ее.  — Отпустите меня. Он не слышал, еще крепче хватая ее для надежности.  — Я с Вами разговариваю, черт возьми. Отпустите.  — Я предупреждал. — его раздражающий невозмутимый голос. Он скрутил ее руки за спиной, что не составило особого труда, она была очень слабой в сравнении с ним, наклонил, положил животом на парту. Мужчина одной рукой удерживал ее руки, второй пытался расстегнуть застежку ее джинсов.  — Что?.. Что Вы делаете? — спросила она с дрожью в голосе.  — То, что ты заслужила, за свой длинный язык, за все в этой жизни нужно платить. Оля пыталась сопротивляться, но вырваться из захвата не получалось. А что она ожидала получить, когда провоцировала взрослого человека? Александр Николаевич справился с мудреным замком ее джинсов и стянул их ей до самых колен.  — Что уже не такая разговорчивая? Учитель смотрел на девушку, лежащую на парте. Ему угрожала девчонка в розовых труселях в горошек и смешной родинкой на ягодице. С ума сойти.  — Не пойти бы Вам к черту, Александр Николаевич?.. В тишине, нарушаемом только тяжелым дыханием девушки, послышался звук расстегивающегося ремня. Преподаватель почувствовал, как ее руки начали трястись. «Испугалась.» — понял он. — «Какие грязные же у нее мысли. Она должна понимать то, о чем она подумала, я не смог бы с ней сделать даже под страхом смерти. Глупая.» Именно это было главной его целью — испугать ее. Вытащив ремень из брюк, он резко замахнулся и ударил по ягодицам девушки, которая сильно дернулась от удара и еще больше ушиблась об парту.  — Тебя родители не учили не говорить плохие слова? — он замахнулся и снова ударил. — Почему ты думаешь, что можешь оскорблять человека старше тебя по возрасту? Перестань вести себя, как избалованный ребенок. Он бил не со всей силы, но был уверен, что это ужасно больно. Так продолжалось еще с минуту, а может немного дольше. Как ни странно, она не издала ни звука при порке и заговорила, только когда он ее отпустил:  — Вы жестокий холодный… идиот, у которого нет сердца.  — Мне глубоко плевать, что ты обо мне думаешь. Держи это мнение при себе, если еще не хочешь ремня. — его голос ничего не выражал, но ей показалось, что он весьма доволен, что наказал ее таким способом. Александр Николаевич начал вправлять ремень на его законное место, она же отвернулась от него и пыталась натянуть джинсы, руки жутко тряслись, а мягкое место ужасно болело, поэтому это было дико сложно. Он оглядел ее с ног до головы, вроде ничего необычного, но взгляд зацепило кое-что. Он не мог понять, показалось ему или нет.  — Сними блузку. — скомандовал он.  — Чего? Вы в своем уме? Ни за что. Она подхватила портфель и устремилась к двери, но поняла что зря, она все также была закрыта.  — Сама снимешь или тебе помочь? — Оля ошиблась, когда думала, что у него не осталось власти над ней. Она с надеждой смотрела на дверь, пытаясь вызвать у себя телепортацию сквозь нее, а он ждал, и его терпение заканчивалось. Девушка с ненавистью ко всему миру развернулась к учителю лицом, и медленно начала расстегивать пуговицы на блузке. Руки все еще тряслись, далеко она не продвинулась, тогда Александр Николаевич отпихнул ее руки и сам начал расстегивать блузку на ней. Оля смотрела куда угодно, только не на учителя, но это и не требовалось, он был занят совсем другим. До конца расстегнув, он спустил с плеч, и перед ним предстала ужасная картина. Все ее тело было покрыто маленькими шрамами-порезами. Но заметил он не это, а шрам на спине. Он как безвольную куклу повернул ее к себе спиной. Зарубцевавшийся шрам выглядел ужасно, он был больше пятнадцати сантиметров в длину и шириной миллиметров пять, красно-синего цвета, выпуклый, что означает, что был получен где-то шесть-восемь недель назад.  — Откуда он у тебя?  — Не Ваше собачье дело.  — Тебе промыть рот с мылом?  — А Вы подумайте хорошенько, если я психически не здорова, значит пыталась свести счеты с жизнью, просто выбрала неудачный способ.  — Конкретнее.  — Я выпрыгнула из окна.  — Ты когда-нибудь научишься говорить правду, когда тебя спрашивают?  — А вы поверите в то, что я скажу? Каждый раз убеждаюсь в обратном. Вы не поверите. Никогда не верили. Она попыталась натянуть одежду обратно, но его руки ее остановили.  — Подожди.  — Что еще не насмотрелись на это уродство? — она сняла до конца блузку и резко швырнула ее на пол.  — Прекрати вести себя...  — …как ребенок… бла-бла-бла... Его пальцы коснулись холодной полоски кожи, от чего она вздрогнула и сжала челюсти со всей силы, чтобы не полились ручьем слезы, навернувшиеся на глаза, которые она пыталась держать в себе уже долгое время.  — Его можно удалить с помощью операции.  — Врач сказал, что не будет этого делать, только через год, чтобы он до конца зажил. Он сказал, что возможно операция не понадобится, кожа может быть восстановиться сама, но прошло уже много времени, но он все такой же.  — Раз врач сказал так оно и будет. Ты что плачешь?  — С чего бы мне плакать? Это что-то изменит? Плачут только слабые. Не смотрите на меня так. Мне не нужна Ваша жалость, просто откройте дверь и я уйду. Сегодня хватит с меня унижений. Она не хотела, чтобы он видел ее такой. Она осознала, что ее любовь так и осталась с ней, она не хотела, чтоб он видел. Для нее этот шрам выглядел неприятным, так каким же отвратительным казался ему. И от этого было физически больно, не смертельно, но больно. Она и не подозревала, что все еще могла испытывать нежные чувства к мужчине, который собственноручно уничтожил ее жизнь. Она так хотела верить, что он не относится к ее заключению никаким образом, так хотела верить, но факты говорили обратное, она не могла идти против стопроцентных аргументов. Девушка судорожна натягивала недостающую часть гардероба, пока Александр Николаевич открывал дверь. Она уже уходила, когда он сказал ей:  — Может тебе кажется, что мы стали ближе из-за этой истории — нет, не стали. Больше не обращайся ко мне, как к старому другу. Не хочу, чтобы мы вернулись к тому с чего начали. Твои чувства мне ни к чему.  — Не беспокойтесь моя ненависть постоянна, так же как и скорость света. *Большие дозы (когда человек совершенно к этому неподготовлен) или неправильный выбор времени и места для приема LSD могут привести к состоянию, которое называется "бэд-трип". Это состояние характеризуется неконтролируемым страхом, паникой, возможно, желанием совершить самоубийство. "Бэд-трип" невозможно остановить, но можно постараться смягчить его эффект - успокоить пострадавшего, выведя его в спокойное место. "Бэд-трип" часто возникает, если человек чувствует себя в окружающей обстановке неуютно, поэтому перед принятием кислоты нужно быть уверенным в том, что вы находитесь среди хороших друзей или же просто в своей квартире и вам никто не помешает расслабиться.