Symbiosis

Воздух ещё никогда не казался таким липким и густым. Колкогривка продиралась сквозь него к телу подруги, чувствуя, как все тело разом отказывается работать. Как каждая клеточка ее тела отказывается принимать ее смерть. Разумеется, она не встала. Разумеется, ее больше нет. Разумеется, это ее вина. На поляну битвы ворвалось почти все племя, помимо учеников, котят и старейшин, и пейзаж превратился в цветное кровавое марево, где Колкогривка почувствовала себя листком осины, который бешено крутит в водовороте горной реки и ударяет о камни. Перед глазами, впечатанные в сетчатку, стоял образ Бледноспинки, ее палевое изломанное тело и пустые равнодушные зелёные глаза. Она очнулась мгновениями позже, с яростным визгом вспарывающей глотку одному из волков. Колкогривка понятия не имела сколько времени прошло, оно тянулось одинаково противно и медленно, будто густая сворачивающаяся кровь. Кажется, второй волк сбежал прочь, окропляя влажную землю бордовым каплями. И стало тихо, так тихо, словно на могиле. Колкогривка не могла идти. Она тяжело осела на землю, борясь с тяжёлым ощущением невнятной дурноты и пустотой, безжалостно поглощающей ее, начиная с живота. Кажется, к ней кто-то пытался подойти, что-то спросить, но в ушах гудело, а кислотные слезы жгли нависающие веки. Похоже, в пылу битвы никто не заметил ее смерти. Колкогривка пыталась встать, но лапы трясло с такой силой, что она легла вновь, опуская тяжёлую голову к земле. Ей казалось, что лес давит на нее, сжимает в тиски, и призрачные волчьи когти свистели у нее над ухом. «Если бы я только оставила её в лагере. Она была бы жива. Это все моя вина». Ее план. Ее провал. Если бы не она, все было бы в порядке, Шумная Звезда решил бы все сам, все было бы прекрасно… Панический поток мыслей пронзил Колкогривке голову. В ушах ещё свистело. Из последних сил она буквально подползла к телу Бледноспинки и издала дикий, пронзительный вой. Воздух треснул и рассыпался осколками, когда из толпы показали вскрики и первые всхлипы. От этих звуков Колкогривка окончательно обрушилась на землю, ещё не плача, даже не всхлипывая, но вздымая тяжёлым, гулким дыханием травинки. Она закрыла глаза, отгораживаясь от мира и эмоций, оставляя лишь звенящую бездну. И оглушающее чувство вины. Колкогривка была не удивлена, когда голос Кареглазки прозвучал над ее ухом. Сил на то, чтобы повернуть голову, не осталось. — Что произошло? — она вскрикнула, ее палевая шерсть была растрепана, а из разодранного бока шла кровь. — Она спасла меня, — безжизненным голосом выдавила Колкогривка, и тишина, раздавшаяся после этого, оглушила ее сильнее, чем это бы сделал крик. — Как ты могла, — полушепотом прошипела Кареглазка, сорвавшись на крик. — Как ты могла позволить ей умереть? Колкогривка не ответила, утыкаясь носом в родную, но уже мертвенно-холодную шерсть Бледноспинки. — У нее остались дети! Она не должна была вообще никуда идти! — Это был ее выбор, — устало выдохнула Колкогривка, крики Кареглазки лишь растравляли ее боль, которая и без того была слишком сильной. — Да ты вообще не должна была лезть, куда не просят! — взвизгнула Кареглазка, ее глаза преисполнились гневом. — И план твой, во имя звездного племени, был самоубийством! На этот раз Колкогривка не удержалась. Боль, сухой травой накопившаяся внутри, от одной искры гнева вспыхнула, словно лесной пожар. — Я просто хотела всех защитить! — в гробовой тишине прозвучал ее рыдающий крик. — Я хотела их всех спасти! Кареглазка смерила её взглядом, полном злобы и ненависти, и огонек, всегда горевший в них, безвозвратно погас. — Если ты считаешь свой поступок правильным, считаешь, что ее смерть стоила того, — она прошипела, — то я не знаю, как мне находиться с тобой в одном племени. Колкогривка хотела было что-то ответить или объяснить, но удаляющаяся спина Кареглазки уже сказала все сполна. Соплеменники, несмотря ни на что, смотрели на нее с сочувствием и без осуждения. Их окровавленные шкуры, перекошенные от боли морды — все это разом легло Колкогривке на плечи. Стоило ли оно того? — Ты в порядке? — прохрипел Враносвет, тяжело опираясь на правую переднюю лапу. Левая была практически вспорота, засохшие края раны выглядели устрашающе. — Нет. Больше она ничего не сказала.

***

Палатка целительницы была переполнена. Колкогривка молча вылизывала свои раны, которые были совсем легкими, по крайней мере, гораздо легче, чем у некоторых. Она устала, каждая мышца тела звенела от боли, и голова казалась бесконечно тяжелой. Кареглазка игнорировала ее существование, и Колкогривка чувствовала, какая она беспомощная, как ей хочется снова веселиться с сестрами и смеяться над идиотскими вещами. Но это уже было бесконечно далеким и несбыточным желанием, в то время как в реальности она была одинока, растеряна, и в желудке поселилась пугающая пустота. Ей уже доводилось переживать чужую смерть. Смутным, почти выцветшим призраком в памяти всплыло воспоминание о Пеплогрудой и тупой боли в груди. Но сейчас стены целительской палатки сдавливали ее череп в тиски, и если каких-то несколько часов назад Колкогривка была уверена, что справится с испытаниями Звёздного племени, то сейчас она не была уверена, что может ходить. — Какие раны? — коротко спросила Искроцветик, наклоняясь над Колкогривкой. — Спина, — выдавила воительница. Искроцветик кивнула и быстро замелькала вокруг нее, периодически обжигающей болью помечая места, где накладывались травы. Колкогривка равнодушно посмотрела прочь, где лес выпускал свои еловые когти ввысь. Птицелист взволнованно носился у входа в палатку, уже давно замотанный в паутину с ног до головы. Наконец, Искроцветик закончила и, не обременяя себя диалогом, тут же метнулась прочь, чтобы заняться другими соплеменниками. Колкогривка встала и вышла прочь, все также храня молчание. Слова казались пустыми и бессмысленными, в конце концов, они никогда и не имели смысла. Они всегда делают только хуже. Пушистая молния промелькнула прямо перед Колкогривкой, и она отшатнулась, смотря на Птицелиста с усталостью. Не было никакого желания выслушивать его клёкот, словно он и правда был огромной бессмысленной птицей с глупыми коричневыми перьями. Он что-то встревоженно трещал, про то, как ему жаль, про то, как он хочет помочь, и это душило Колкогривку, как тяжелый болотный туман. — Хватит! — она рявкнула, сдерживая утробное рычание, хотя, скорее бульканье, в горле. Он шарахнулся прочь, с нескрываемыми удивлением и обидой сверкая на нее круглыми янтарными глазами. Колкогривка смягчила тон голоса. — Сейчас я хочу побыть одна. Прости. Прежде чем Птицелист попытался воспротивиться, она рванула прочь, в лес, где тяжелые сосны склонились над ней в бесконечном трауре. Как ей ходить между этих стволов, если когда-то здесь она ходила на патрули и охоту вместе с двумя сестрами? Как ей жить с мыслью, что одна из них мертва по ее вине? Она остановилась у границы Речного племени и бездумно побрела вдоль нее, наверное, машинально надеясь почувствовать родной сладковатый запах и услышать голос Первоцветик, что сказала бы ей встряхнуться и жить дальше, но ее Первоцветик была так далеко, где-то в лабиринте серых камней, метаясь под ногами Двуногих и ища ответы, к которым всегда стремилась. Она давно не подавала сигналов. Вспомнив, что Первоцветик умеет блокировать видения, Колкогривка впервые задумалась, как много от нее скрывает Речная подруга и насколько ее собственная душа открыта для нее. Наверное, было бы лучше, если бы Колкогривка никогда не высовывала носа из собственной воинской подстилки. Тогда бы ей не пришлось расхлебывать последствия ее собственного высокомерия. Лес становился реже, как и темнее. Колокгривка невесело хмыкнула, подумав, что уже давно ходит по ночам чаще, чем спит. Наконец, она вышла к полянке, утопшей в полумраке, совсем рядом с тем местом, где начинались дома Двуногих, своими резкими искусственными шпилями утыкающимися в темнеющее небо. Одна из тех звезд, что скоро появятся над ее головой, будет Бледноспинка. — Бледноспинка? — неуверенно спросила Колкогривка, вскидывая голову и до боли щурясь, пытаясь разглядеть ее глаза. — Прости меня, что не сберегла. Я знаю, что ты слышишь меня. Просто… Она тяжело вздохнула, и этот вздох затерялся во влажном ночном воздухе. — Присмотри за Первоцветик, ладно? — закончила она, чувствуя, как в сердце нарастает тревога. Если на собственных родных территориях они не могут справиться с опасностями, что же ждало Первоцветик там? Мягкие шорохи листвы были ей ответом. — Я надеюсь, что поступаю правильно, — она пробормотала и побрела прочь, в сторону лагеря племени Теней. Она вернулась уже совсем поздно, луна еще не встала, но сумерки постепенно уходили в ночь. Племя собралось у скалы, нервно перешептываясь. Трагедия еще не отпустила их и, по-видимому, отпустит не скоро. Шумная Звезда созвал всех в тот момент, когда лапы Колкогривки пересекли черту лагеря. — Все коты, способные охотиться самостоятельно, соберитесь у скалы на собрание племени! — раздался его зычный голос, и трепет шепотков погас, словно искра, которую задул ветер. Колкогривка вскинула голову. Ее предводитель все также выглядел спокойным и статным, с идеальной черной шерстью, прилизанной волосок к волоску и сверкающими бронзовыми глазами. Он не подавал ни одного знака о собственном горе, но Колкогривка была уверена, что он скорбит по потерянной жизни Бледноспинки, как по своей собственной. — Из-за ранений, полученных в бою, — начал предводитель, — Искроцветик сообщила, что Грибохвост более не способен выполнять воинских обязанностей и переселяется в палатку старейшин. Удивленный вздох прокатился по поляне, а Колкогривка захлопнула пасть так сильно, что зубы с отдачей ударились друг о друга. Она не только отобрала жизнь у подруги, но и испортила ее отцу. Воздух вдруг раскалился до предела. Это значило, что глашатай будет назван прямо сейчас. — Я должен назвать имя глашатая сейчас, перед лицом Грибохвоста и Звездного племени, — произнес Шумная Звезда и вдруг встал. Его мышцы напряглись, и тени заиграли на линиях его мускулистого тела. — Само Звездное племя сегодня сообщило мне, кому же суждено занять этот пост, — помолчав, вдруг произнес он. — Я думал достаточно времени, и сам заметил, что именно она достойна этого как никто другой. Шерсть Колкогривки на загривке встала дыбом. Шумная Звезда выглядел уверенным в своих действиях. Она вздернула голову к небу, где предки молчаливо и одобрительно смотрели на нее свысока. «Видите ли вы, что произошло?» — подумала она. — «Вините ли меня за ее гибель?» Голос Шумной Звезды прорезал воздух, как лезвие. — Колкогривка, — мягко произнес он, и его бронзовые глаза вспыхнули незнакомым огнем, — я знал, что тебе суждено стать глашатаем самими звездами. Колкогривка вскочила. Ее синие глаза озарились гневом, и прежде чем удивленное племя успело начать хоть какие-то поздравления, она выкрикнула, чувствуя, как эхо твердит ей вслед: — Нет.