Symbiosis

По поляне прокатился шокированный гул. Несколько неуверенных возгласов, которые собирались было ее поздравить, потонули в целом море бормотаний. Кто-то из старших воителей высунулся из толпы. — Она же молодая совсем! Ты уверен, Шумная Звезда? Гул усилился. Колкогривка чувствовала не только чужие тяжелые взгляды, но и даже осуждающие голоса. Они придавливали ее к земле, но не мгновенно и безжалостно, как камнепад. Они душили ее, забивали легкие, как зыбучие пески. Колкогривка увидела, как в тумане, как дрожат ее собственные лапы, как Шумная Звезда суровым мявом заставил всех замолчать. — Вы смеете оспаривать волю Звездного племени? Этот аргумент никому не было под силу отразить. Племя потихоньку расслаблялось, хотя поздравлений все еще не звучало. Все были растеряны, Колкогривку било крупной дрожью. Она чувствовала чужое осуждение на своей шкуре. Ей было по-настоящему страшно, впервые за долгое время. — Колкогривка, — внезапно мягко произнес предводитель и махнул хвостом, призывая ее к себе в палатку. Внутри было тихо и пусто. В отличии от вечно душной, пахучей палатки целительницы, где никогда не было покоя и кто-то постоянно бегал, стрекотал или кашлял, здесь было по-своему уютно от постоянного мрака и сухого холодного воздуха. Колкогривка с любопытством оглянулась и тихонько выдохнула, заметив две подстилки. Иволга уже давно ночует здесь. Она вдруг вспомнила, как холодными ночами прижималась к боку Бледноспинки, и одиночество вновь ударило ее под дых. — Садись, — он сказал и сам расположился на полу, его хвост спокойно обвивал лапы. Колкогривка послушно присела, стараясь не думать о Бледноспинке, о Кареглазке и о всем том, о чем так болезненно трещали ее мысли. Голова гудела, и Колкогривка совершенно не имела понятия, как она переживет ближайшую луну. Как она привыкнет к мысли, что Бледноспинка больше никогда не появится на поляне лагеря. — Я уже сказал тебе и племени, что Звездное племя хотело, чтобы я поставил тебя глашатаей, — он начал, его бронзовые глаза внимательно поблескивали в темноте. — Я не стану твоей глашатаей, Шумная Звезда. Ее голос был тверже, чем когда-либо. В нем невольно прозвучала вся та скорбь, что собакой скреблась у нее на сердце. Но не было ничего, что могло быть более правильным. Он вздохнул и улыбнулся — эта улыбка была бледной и печальной, как полумесяц. — Знаешь, — он произнес, — ты напоминаешь мне себя самого. Колкогривка подняла голову. В глазах предводителя было что-то темное, бесконечно глубокое и болезненное, что-то подобное тому, что она испытывала сейчас. Но оно было необъятным и постоянным, как вода озера. — Меня назначили глашатаем сразу после смерти Волны. И я отказался. Колкогривка вздрогнула, и от голоса Шумной Звезды у нее пробежали мурашки. Он был надломленным и глухим, словно их разделяла толща воды. — Потому что я считал, что если я не смог защитить одну кошку, то не смогу защитить целое племя и подавно, — он негромко хмыкнул, дергая кончиком хвоста. Колкогривка съежилась, слушая чужую речь, и ее сердце наполнилось сочувствием. В голосе Шумной Звезды звучала любовь и боль: чувство, не имеющее границ и конца. — Жизнь научила меня кое-чему, — он вздохнул, — тому, что спасти всех нельзя. Каждый раз, когда кто-то погибает, я стараюсь не винить себя за их смерть, а благодарить Звездное племя за то, что я смог спасти остальных. Он посмотрел на нее, и от бронзового взгляда ей стало не по себе. Она увидела в его взгляде острые шипы злости. — Если предки дают тебе такую честь, прими ее, — голос Шумной Звезды стал жестким. — И прими с честью. Колкогривка отшатнулась, и все тело прошило болью. Только сейчас она поняла, насколько Шумная Звезда был предан Звездному племени… и как сильно ее это пугало. — Я готов дать тебе пару дней на то, чтобы свыкнуться, — он смягчился. — Но я все еще ожидаю от тебя как минимум усердия. Колкогривка вышла из его палатки абсолютно опустошенная. Она не знала куда идти, что делать и что говорить — скорбь и новая должность выбили остатки кислорода из ее груди, и она задыхалась от распирающих изнутри легких. Слез не было — может, они кончились задолго до этого, а может быть, она просто была настолько обезвожена, что организм начал ее предавать. Вдруг ее пригвоздило болью к земле, пульсирующие толчки чужой личности раскроили ей череп, и она негромко прошипела, справляясь с накатившей волной. Она видела свои-чужие пестрые лапы и знакомые холмы племени Ветра, простирающиеся где-то далеко внизу, укрытые ночной тенью. Смутно в голове Колкогривки промелькнула мысль о том, что Первоцветик вернулась, и тут же затерялась в чужом волнении. Что-то огромное и жгучее Первоцветик несла с собой, и ее шерсть буквально полыхала тревогой. После того, как видение развеялось в сумраке, Колкогривке потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать увиденное. Первоцветик вернулась. От одной мысли ее затрясло. Она отказалась идти с подругой за ответами, чтобы защитить свое племя, но не смогла справиться даже с этим, а теперь, даже если ей всей душой хотелось бросить все и убежать вместе с Первоцветик, огромная ответственность глашатая навсегда приковала ее к племени. Колкогривка сглотнула горькую слюну. У нее просто не было сил. На задворках сознания билась мысль о том, что ей нужно было извиниться перед Птицелистом. Но, по правде говоря, последнее, чего Колкогривка хотела, это с кем-то говорить, что-то объяснять и уж тем более раскладывать по полочкам то, что буйным вихрем билось в ее голове. На мгновение, она почувствовала себя безумно одинокой. Но вдруг чье-то теплое, гибкое тело прижалось к ней сбоку. — Ты как? — Враносвет прищурился, тихонько обнимая ее хвостом. Она вздохнула. — Не знаю. У меня ощущение, что все, кроме меня, знают, что происходит. — Знаешь, — Враносвет поджал губы, — мне тоже кажется, что ты что-то скрываешь. Припадки твои эти, шушуканья ваши с Искроцветик. Я уверен, что ты о чем-то молчишь. Колкогривка подняла на него равнодушный взгляд. Ей вдруг стало совершенно все равно, будто потоком ветра снесло все эмоции, оставив лишь пустоту и холод. — Хорошо, — она ровно произнесла и завела его полутьму палатки. — Хочешь знать? Я расскажу. И она начала с самого начала.

***

Когда Колкогривка закончила свой рассказ, глаза жгло, будто после долгих часов рыдания, а легкие сдавило обширным спазмом. Враносвет смотрел на нее с мрачной тревогой. — И ты скрывала от меня? — он прошептал. — Я не говорила почти никому, — она покачала головой. — Искроцветик узнала случайно, а Птицелист… — она подавила болезненную тошноту. — Скажем так, я отплатила ему секретом на секрет. Враносвет покачал головой. — Тебе все, кто только мог сказал о твоей одержимости, и ты все еще игнорируешь этот факт? — Колкогривка хотела протестовать, но Враносвет резко прервал ее. — То, что между вами происходит — это не дружба. Я не совсем уверен, как это назвать, но это не здоровые отношения! — Ты ничего не понимаешь… — Что я очень хорошо понимаю, — он ей сказал, — это то, что пора выбирать сторону. Кому принадлежит твоя преданность? Колкогривка замолчала, отводя взгляд. — Я не знаю. Я уже ничего не знаю. Враносвет вздохнул, и Колкогривка практически увидела, как гнев испаряется с его шерсти, как вода в жаркий день. — Пожалуйста, — он поднял на нее сверкающие зеленые глаза. — Ты должна понять, что сейчас ставки уже серьезнее, чем несколько лун назад. Волки — это угроза. Мы не знаем с кем мы объединимся, а кто станет нашим врагом. Ты должна сделать выбор, Колкогривка. Он развернулся и сказал: — Я уже не могу тебе с этим помочь. Колкогривка осталась сидеть, хватая воздух ртом, как выпавшая из реки рыба, стараясь игнорировать слезы, которые так и рвались стечь вниз по ее щекам. Ей вдруг больше всего на земле захотелось снова стать котёнком, свернуться на моховой подстилке и играть с падающими листьями. Колкогривка незаметно стерла предательскую слезу и ушла прочь — на границу, единственное место, что всегда заставляло ее чувствовать себя лучше. Их с Первоцветик заброшенное гнездо Двуногих. Пока она рассказывала историю Враносвету, уже начало медленно светать. До рассвета еще было полно времени, но мрак постепенно разбавлялся началом разгорающейся зари. Откинув очередные мысли о том разе, когда они смотрели на рассвет, молодые и счастливые, Колкогривка приблизилась к нужному месту, видя четкие очертания заброшенного гнезда. На этот раз оно не выглядело ни родным, ни теплым — ночь превращала любое место в источник угрозы одним простым движением. Здесь было тихо. Никто не говорил, никто не сплетничал, никто не спрашивал ее и не поздравлял, и эта тишина стала кратковременным облегчением. Колкогривка позволила себе сесть и прислушаться к ней: к шороху листвы, к далекому ветру, вдохнуть запах ила от реки неподалеку, и вдруг она почувствовала родной сладковатый запах, которого она не встречала уже около луны. — Я знала, что ты придешь. Первоцветик выглядела изможденной. На ее лице была написана вселенская усталость, и Колкогривка потерянно выдохнула, зарываясь мордочкой в длинную пеструю шерсть. Ей потребовалось несколько мучительно долгих мгновений, чтобы вспомнить все, что произошло до этого и отпрянуть. — Что ты узнала? — Об этом и нужно было поговорить, — Первоцветик вздохнула, и ее медовые глаза заискрили острой, как лезвие, тревогой. — Ты познакомилась с ними? — С ним, — помедлив, пояснила Первоцветик. — Он рассказал мне… многие вещи. Что ты хочешь услышать первым? Колкогривка сглотнула, на мгновение просто наслаждаясь теплом рядом с собой. — Все, с самого начала. Но коротко. Первоцветик выпрямилась и посмотрела на линию горизонта. Ее длинный, пушистый хвост дернулся в напряжении. — Они были из разных племен, — начала она, испустив подозрительно печальный вдох. — Того, с кем я говорила, звали Томас, но в племени его звали Горький. — Почему ты о втором ничего не говоришь? — Наберись терпения, — Первоцветик шлепнула ее хвостом по носу. — И у них с Косохлестом вообще вышло еще хуже, чем у нас с тобой. Они возненавидели друг друга, как только встретились. Колкогривка громко фыркнула, но Первоцветик даже не улыбнулась. — Их связь росла, и тянуло их ближе к друг другу довольно быстро. Они пытались этому сопротивляться, но проблема в том, что их все еще разделяли границы. — И неужели не было ничего, что можно было бы сделать? — Колкогривка прижала уши к голове. — Они были в двух племенах, которые были на грани войны. Возможно, если бы один перешел в племя к другому, то у них был бы шанс. Но им пришлось бежать. Колкогривка отвела взгляд, и ее сердце заныло. — Тебе удалось поговорить с Косохлестом? Первоцветик горько улыбнулась. — Колкогривка, Косохлест умер много лун назад. Колкогривка вздрогнула: — Что? Но Первоцветик уже не слушала. — Ты должна перейти в мое племя. — Что? Нет! Первоцветик смотрела на нее умоляюще. В ее медовых глазах было безумное отчаяние, а шерсть стояла дыбом. — Ты не понимаешь… Колкогривка даже не дала ей договорить. — Меня назначили глашатаей! Я не могу просто взять и сорваться с места, потому что ты так сказала! — Как же ты не понимаешь, — прошипела Первоцветик, — это важнее, чем племя или предводительство или что-то еще! Колкогривка прищурилась, готовясь к тому, что ярость захлестнет ее с головой, но вместо ярости пришло ледяное спокойствие. — В этом разница между нами, — Колкогривка развернулась. — Для меня мое племя — это не ничего. Для меня мое племя — это мой дом, потому что я знаю, кому принадлежит моя преданность. В глубине души, Колкогривка точно знала, как нужно поступить. Игнорируя сердце, которое обливалось кровью, она процедила, молясь, что в этот раз слезы не успеют скатиться вниз: — Нам нужно это закончить. Первоцветик дернулась, как от удара когтями и мелко кивнула. — Хорошо, — она надломленно прошептала. — Как скажешь. Колкогривка бросилась прочь, в глубь своей территории, прежде чем она успеет передумать. Ее спину озарили первые лучи рассвета, и слезы вновь стекали по ее щекам, и как бы Колкогривка не пыталась, она не могла их остановить. Тишина больше не успокаивала ее, она душила, и в этой тишине, казалось, у нее не осталось ни единой родной души. И вдруг в ее голове раздался дикий, наполненный отчаянием и болью, крик. Колкогривка остановилась, больше всего желая развернуться и утешить ее, но, подавив в себе этот импульс, она побежала еще быстрее и так и не остановилась.