Symbiosis

Отчаяние было как желчь на вкус. Колкогривка слепо направила свой взгляд на собеседницу, черно-белую невысокую кошечку с горящими глазами. Они были лазурными, как ясное небо. Уже наступал полумрак, и в дымке вечера ученица казалась выточенной из цветного гранита. Колкогривка смущенно моргнула, когда поняла, что пропустила всю ее тираду, и неловко кивнула. Еловолапка укоризненно выдохнула и заявила: — Тебе нужен отдых. Колкогривка упрямо мотнула головой, медленно растягивая натруженные мышцы. Они отозвались глухой болью — то, что нужно. — Слушай, — Еловолапка пробормотала, — я ничего не говорила, когда ты загоняла меня тренировками. Я молчала, когда твоему брату пришлось силой вести тебя к Искроцветик, после того, как ты едва не упала от изнеможения после очередного патруля. Но сейчас у тебя больше нет оправданий — я становлюсь воительницей. Хоть теперь, ради Звездного племени, ты можешь поспать нормально? Колкогривка неловко дернулась на упоминание Звездного племени и согнала тень воспоминания, которое уже было готово ворваться в ее голову. Нет на это времени. — Я в порядке, — она мягко произнесла, автоматически растягивая губы в улыбке. Еловолапка хотела было что-то произнести, но поймала взглядом рыжую шкуру и отвлеклась, радостно поведя усами. — Пожалуйста, — пробормотала Колкогривка, — как только ты станешь воительницей, иди и поговори уже с Медным. Сил моих нет на вас смотреть. Еловолапка кивнула, немного рассеянно повела ушами и резко обернулась на клич Шумной Звезды. Посвящение вот-вот начнется. — Пойдем, — шепнула Колкогривка, игнорируя червячок печали в своей душе. Теперь, когда Еловолапка совсем повзрослела, ей уже не утопить свои переживания в их веселых тренировках. Они обе уютно устроились на кусочке травы сбоку, и Еловолапка с трепетом глянула на свою младшую сестру — Волнолапку, которая яростно приглаживала роскошную серую шерсть. В глазах обоих сестер дрожал аккуратный огонек — честолюбие, которое они обе держали в узде. Шумная Звезда взмахнул роскошным хвостом. — Я, Шумная Звезда, предводитель племени Теней, призываю моих предков-воителей взглянуть на этих оруженосцев. Они усердно тренировались, постигая завещанный вами Воинский закон, и теперь я представляю их вам, как полноправных воителей! Колкогривка вздрогнула, когда эти слова отдались в ее голове воспоминаниями о ее собственном посвящении, много лун назад, когда жизнь была такой простой, но такой захватывающей одновременно. Еловолапка выпрямилась, и огонь честолюбия разгорелся сильнее в ее глазах. — Еловолапка, обещаешь ли ты чтить Воинский закон и защищать своё племя, даже ценой своей собственной жизни? — Обещаю. Бронзовые глаза Шумной Звезды обратили свой взгляд на другую ученицу. — Волнолапка, обещаешь ли ты чтить Воинский закон и защищать своё племя, даже ценой своей собственной жизни? — от этих слов в глазах предводителя промелькнула тень.  — Обещаю, — она негромко произнесла. — Тогда властью, дарованной мне Звёздным племенем, я даю вам воинские имена. Еловолапка, с этого дня ты будешь известна под именем Еловая. Звёздное племя гордится твоей преданностью и приветствует тебя, как новую воительницу племени Теней! Еловая, названная новым именем, обернулась Колкогривке, и та почувствовала неукротимую гордость, что струилась по ее шерсти и проникала до самой крови. Но скорбь медленно просачивалась за ней следом, ведь теперь Колкогривка вновь осталась одна. — Волнолапка, с этого дня ты будешь известна под именем Волноглазка. Звездное племя гордится твоим милосердием, и приветствует тебя, как воительницу племени Теней! Колкогривке потребовалась вся внутренняя сила, чтобы не позволить себе вновь соскользнуть в это, вновь соскользнуть в те эмоции, что она так тщательно хоронила за непрерывной работой, которых она избегала, не наводя взгляда на пустующую детскую, на сутулую фигурку Кареглазки, на медовые рассветы. — Поздравляю, — голос, который вырвался из ее горла был совершенно чужим. Ее не хватило на выкрикивание имен, поэтому она благодарно посмотрела на Еловую, что понимающе кивнула, и попятилась прочь, неосознанно приближаясь к выходу из лагеря. В голове Колкогривки промелькнула вялая мысль о том, что можно будет поохотиться, но у ее голове бушевал ураган, и она уже себе совсем не верила. Вне лагеря лучше не стало — уже темнело, и от этого фигуры еловых стволов угрожающе тянулись ввысь над ней, не обращая на Колкогривку никакого внимания. Колкогривка медленно побрела вдоль небольшой промятой тропинки — возможно, здесь часто ходили ее соплеменники. Или это какой-нибудь хищник пытается вывести ее в лес, чтобы прикончить. Колкогривка невесело ухмыльнулась своим мыслям. Говорить не хотелось. Сон внушал ей ужас один своим образом, как и довольно долгое время до этого. Ей вдруг очень захотелось вжаться в чей-то бок и заплакать, как маленькому котенку, но деревья оставались все так же равнодушны — а воздух был все так же холоден. Колкогривка выяснила на своей шкуре, что настоящее одиночество познается тогда, когда тебе некому рассказать о том, что ты потерял. Конечно, у нее были те, кто знал о том, что травило ей душу — но Враносвет бы скорее сказал, что она сделала все правильно, Искроцветик бы просто извинилась, а Птицелист… Колкогривка вздохнула. В конце концов, ей было нечего сказать. Не было слов, которые бы передавали чувство пустоты в полной мере. Кто бы понял ее, если бы она заявила, что даже видеть не может рассветы? Есть уровни тоски, которые слова не достигают. И это все равно было слишком давно, чтобы кому-то, кроме Колкогривки было не все равно. Тогда почему от одиночества до сих пор в горле поднимается тошнота? От мысли, что Первоцветик еще где-то есть, там, за границей, специально закрывшаяся в себе от их связи, кровь превращалась в кислоту. Она еще жива, возможно, счастлива, тогда почему Колкогривке кажется, что произошло что-то, что уже нельзя изменить? Вокруг было слишком тихо. Такая тишина обычно бывает перед грозой, и Колкогривку передернуло, она почувствовала, как волны тревоги снова неприятно ползут по ее шерсти, забивают глотку и мешают вдохнуть полной груди. Призрак страха, постоянный, неизменный, но в тоже время неплотный и прозрачный, следовал за ней по пятам, никогда не разжимая хватки на горле. Ее не отпускала мысль, что что-то было не так. Конечно, к звенящему чувству тоски она давно привыкла, потому что какая-то часть сердца всегда будет тянуть ее к Речной границе, но это было что-то другое, что-то темное и зловещее. Что бы это ни было, Первоцветик это тоже чувствовала. Несмотря ни на что, ее теплое присутствие где-то на задворке сознания успокоило Колкогривку, хоть она и не слышала звонкого голоса с тех самых пор, когда решила закончить их дружбу. А может и не дружбу. Колкогривка вздохнула, подавив желание спрятать мордочку в траве. Кто они вообще были друг другу? Друзьями ли? Можно ли назвать другом кого-то, кто причинил тебе столько боли? Ночь ей не ответила. Она молчаливо смотрела на Колкогривку с материнской заботой, мечтая убаюкать ее и унести куда-нибудь, где не было такой вещи, как сожаление о своем поступке. Колкогривка уставилась на блеклые звезды и впервые подумала о Звездном племени с настоящим интересом. Так ли себя чувствовала Бледноспинка, что отправила себя на верную смерть? Этого ли она хотела? Сожалеет ли? Колкогривка моргнула и остановилась. Лапы сами принесли ее к границе — Грозового племени, к счастью, если бы она оказалась у Речного, то сдержаться бы уже не удалось, и она бы оставила племя за спиной. Но должность глашатая стягивала ей шею, будто ошейник Двуногого. Решив не терять времени даром, Колкогривка побрела вдоль границы, принюхиваясь к резкому запаху соседей. Загружать себя работой она любила и умела — так и поступила в этот раз, чувствуя, как навязчивая тревога временно заменяется хмурой сосредоточенностью. Граница с Грозовым племенем была весьма плавной и было сложно понять без запаха, где начинается смешанный лес. Но Колкогривка назначила и провела столько патрулей за эти несколько лун, что уже натренировалась вычислять не только границу, но и выгодную позицию для засады. К сожалению или к счастью, в этот раз рефлексы ее подвели. Она отшатнулась, когда крупная рыжая фигура показалась прямо перед ней, как смертельная тень, но тут же принудила себя опустить шерсть — конфликт был сейчас ни к чему. — Что ты тут делаешь посреди ночи? — прошипел Громобой, размахивая длинным хвостом. — Еще и у моей границы! Колкогривка учтиво поклонилась, стараясь не вестись на провокацию. — Доброй ночи, — она произнесла. — Я не переступала границы, на территории племени Теней я свободна ходить где и когда мне захочется. Глашатай Грозового племени сощурил глаза и пренебрежительно повернулся к ней боком, не отрывая пристального взгляда с ее лап, будто ожидая атаки. — В любом случае, — он недовольно фыркнул, — Шумной Звезде нужно начать проявлять хоть немного внимания к тому, где находится его собственная глашатая. Колкогривка, скрипя зубами, выдохнула через нос. — Шумная Звезда прекрасно осведомлен обо всем, что он должен знать, — она произнесла, холодная вежливость в ее голосе опасно граничила с презрением, — и в любом случае, чужие методы предводительства не должны волновать Грозовых воинов. Между вами нет ничего общего, пожалуй, на этом и остановимся. Что-то болезненно изменилось в лице Громобоя, и его поза из агрессивной вдруг неуловимо перетекла в оборонительную. — Шумная Звезда как был честолюбивым глупцом, так и остался, — его голос угрожающе вздрогнул, как трещит лед под чужими лапами. Колкогривка с неудовольствием почувствовала, что все же поддается на провокацию, шерсть на ее загривке встала дыбом, и она выплюнула: — Шумная Звезда больше, чем ты когда-либо был и лучше, чем когда-либо станешь! Грозовой воитель вдруг встал в полный рост, угрожающе возвысился над некрупной Колкогривкой, и искра настоящего гнева промелькнула в его изумрудных глазах. Колкогривка прижалась к земле, готовая к прыжку, если тот атакует. — Шумная Звезда лжец, импульсивный и бессовестный кусок лисьего помета, — прошипел Громобой, — он готов драть глотки за собственное честолюбие и ни во что не ставит ни чужие чувства, ни дружбу, ничего, кроме себя самого! Громобой вдруг замолчал, тень в его глазах была сначала болезненной, затем на мгновение сменилась на печаль и в итоге пришла к страху — Колкогривка слишком хорошо знала этот страх. Страх сказать слишком много. Эти слова были слишком личными и шли из глубины души. Слишком личными для просто знакомых. — Вы были близки, — она пробормотала, ошарашенная собственной догадкой. Но Громобоя не удалось так легко вывести на откровения. Его морда вновь стала закрытой, и он быстро развернулся. — Я узнаю твой запах, если ты перейдешь границу. Проваливай сейчас, чтобы я это видел. Колкогривка помедлила, но увидев озлобленный взгляд Грозового глашатая, она попятилась и скрылась в тени сосен, отбегая достаточно далеко, чтобы ее запах растворился в темноте. Последним, что она видела, был Громобой, низко опустивший голову в безмолвной скорби. Она брела вперед, в сторону лагеря, но не направляясь туда, скорее просто шла туда, куда ее несли лапы. Темнота ее давно не пугала, она стала родной и знакомой, скрывающей ее от чужих глаз в те дни, когда, казалось, слова были слишком тяжелыми и тащили ее ко дну. Эти тропинки были исхожены ей много раз, но каждая ночь казалась первой — тихой, таинственной и незнакомой. Тревога, клубком свернувшаяся на задворке ее сознания, вернулась снова — на этот раз с двойной силой. Колкогривка остановилась, зажмурив глаза до черных пятен, мигрень неприятно полоснула ее по ушам. Колкогривка глубоко задышала, отгоняя от себя видение. Изображения плыли, несмотря на упрямое сопротивление воительницы, они были там, нечеткие, размытые, зыбкие тени. Ее захлестнул страх. Что-то по-настоящему ждало их, оно стояло на пороге, пробуя воздух на вкус. Что бы ни было этой угрозой, оно ожидало, прячась в хватке сумерек, зная, что воители не чувствуют беды. У Колкогривки перехватило дыхание. На деснах ей почудился густой металлический вкус крови, глаза защипало от слез. Это было не будущим, это было настоящим, и Колкогривка прижалась к земле, чувсвуя, как грудную клетку сдавило железными тисками. Тьма была прямо здесь, наседала на нее, пахла, как густая плотная шерсть и кровь — душно и удушливо. Что бы не ожидало своего хода, оно было очень близко. Колкогривка бросилась к лагерю, вслепую отскакивая от стволов, и ей казалось, будто сам Сумрачный Лес в полном составе обжигает ее задние лапы горячим, гнилостным дыханием. И в панике от собственных ощущений Колкогривка вдруг разобрала мрачную, решительную уверенность — кошачью. Какое-то тяжелое, темное знание свербило у нее в висках, но когда она попыталась ухватить эту мысль за хвост, она исчезла, как исчезла и тьма, и удушье, и ужас. Колкогривка судорожно выдохнула, чувствуя, как мелко дрожит ее хвост. Первоцветик что-то знала. И что бы это ни было, знание было страшным.