Symbiosis

Колкогривка поежилась, входя в лагерь. Было достаточно темно, большинство уже отпраздновало чужое посвящение, поэтому лагерь пустовал, многие отошли ко сну, а кто еще этого не сделал, тоже сидели в палатка. Несмотря на посвящение, атмосфера царила мрачная. Никому не нравилось сидеть в постоянном напряжении, ожидая невидимого врага, но Колкогривка и сама держалась настороже, даже если ради этого приходилось терпеть ужасные головные боли и, сжимая челюсти, отгонять от себя видения, что раньше казались такими родными. Но в этот раз видение отказалось уходить, мрачное и душное, оно висело у Колкогривки над головой. Она зло вскинула голову к небу. «Вы заставили меня отказаться от нее, чтобы я могла выполнять свой долг, » она беззвучно воззвала к Звездному племени, «что еще вы от меня хотите?» Из палатки целительницы раздался шорох, и тонкая фигурка Искроцветик высунулась наружу, несколько устало пробуя воздух на запахи. Колкогривка задумалась. Ей не хотелось говорить с Искроцветик, потому что она слишком хорошо знала, что целительница ей ответит. Но будить Птицелиста ей не хотелось, как и брата, который, наверное, отнесется к этому даже хуже. Больше у нее никого не было. — Искроцветик. Та быстро обенулась на голос, ее мордочка разгладилась, не в умиротворении, но в чем-то близком к тому, и она кивнула, пропуская Колкогривку в темноту пещеры. — Дай угадаю, — она фыркнула, — кошмары? Колкогривка не улыбнулась в ответ. Ей хотелось сказать сразу и много. И про тревогу за будущее, и про предупреждения, что пробивались к ней так упорно, и про всепоглощающее чувство тоски, что захламляло ей голову каждый раз, когда она оставалась наедине со своими мыслями. — Я скучаю по ней, — это было единственным, что нашло путь наружу. Искроцветик дернулась, будто обожженная, и в ее глазах мелькнула тень сочувствия. Колкогривка собралась с силами, готовясь выслушивать длинный монолог о том, что она неправа, но вместо этого Искроцветик вдруг вздохнула и произнесла: — Я тоже скучаю по ней. Поначалу это сбило Колокгривку с толку, но глаза целительницы затуманились. Такое выражение обычно появляется в чужих глазах тогда, когда они вспоминают прошлое столь далекое, что даже звезды его едва помнят. — Моя сестра влюбилась в Речного воина. История старая, как мир, верно? — хмыкнула она. — Наши племена были не в лучших отношениях. Я бы даже сказала, это преуменьшение. Я этого не понимала — мне всего-то стукнуло шесть лун, незадолго до твоего рождения. Колкогривка внимательно следила за выражениями лица подруги. Так было проще узнать, что у нее на уме — иногда это было единственным, что удерживало Колкогривку от неуместных вопросов. — Ее бы в жизни не приняли туда, если бы не одно но. Эта фраза никогда не предвещала ничего хорошего. — Речное племя смертельно нуждалось в воинах. А Галька ждала котят. Казалось бы, эта история не сверкала новизной, но что-то было в ней тихое и болезненное, будто короткий порез, который едва заметен сквозь густую шерсть. — Я не могла смириться с ее уходом, и, разумеется, будучи глупой и молодой, я решила поддерживать с ней связь, приходя ночами на границу. А затем нас обнаружили. — Ну, — Колкогривка нахмурилась, — не могло же быть все совсем плохо. — Мы едва не развязали войну, — прошептала Искроцветик, и ее взгляд метнулся к Колкогривке, голубые глаза пылали одновременно гневом и постылой, давней горечью. — Ей повезло, что это было лишь две встречи, потому что ее посчитали шпионкой и едва не выдворили прочь с котенком, которому не было и половины луны! По шкуре Колкогривки прокатился ужас. — Шумная Звезда сделал, что мог, благо, у него талант к переговорам, она осталась там и продолжает растить свою дочь, — она сказала. — И тут появляешься ты, со своей нелепой дружбой, что граничит с котеночьей влюбленностью! Шерсть Колкогривки вспыхнула, и она хотела было возразить, но Искроцветик хвостом потребовала молчания. — Я не могла тебе позволить натворить еще больших дел, чем я. Искроцветик поджала губы, и ее хвост бессильно упал на камень, словно мертвое тело. — Я не могу подвергнуть Гальку и Занозу опасности. — Заноза, — прошептала Колкогривка. В ее памяти промелькнула тусклая картинка подруги Первоцветик, что много лун назад повстречалась ей на Совете. Если Первоцветик потеряет Занозу, то она никогда ее не простит. — Ты сделала свой выбор, почему ты возвращаешься к этому снова? Колкогривка почувствала чужой пронзительный взгляд, и старые шрамы на сердце будто снова раскрылись, обагряя землю невидимой кровью. Она прошептала: — Я никогда этого не хотела. — Я тоже никогда не хотела выбирать. Но жизнь — это череда развилок, Колкогривка. С этим ничего не поделаешь. Она отвернулась. — Первоцветик что-то знает, — Колкогривка вздохнула. — Не могу избавиться от этой мысли, видение подавить тоже не могу. Она зовет меня. Она звала Колкогривку. И Колкогривка знала, что не сможет отклонить зова. — Делай, что хочешь, — Искроцветик устало отмахнулась. — Даже не знаю, почему ты меня спрашиваешь, ты же никогда меня не слушаешь. — Что ж, — Колкогривка пожала плечами, — ты голос разума. И я слышу тебя. Но я знаю, что мне нужна эта информация. Поэтому мне придется с ней встретиться, но в последний раз. В последний раз. Эти слова жалили в два раза больнее, чем тогда, в заброшенном гнезде, смотря Первоцветик в глаза. Возможно, потому что до этого у нее была надежда. Но так или иначе, несмотря на то, сколько боли они друг другу принесли, Колкогривка знала: им нужно поговорить. Потому что что бы не надвигалось, оно было страшным, и предчувствие пожирало их племена живьём. Колкогривка вздохнула, проникая в палатку воинов совершенно беззвучно. Знать бы ещё, правильный ли это выбор. Она прижалась к боку своего брата и услышала, как тот ворчит во сне. Мысль о том, что было бы, если бы их разделяли границы, причиняла боль. Что ж, наверное, ей и правда повезло в какой-то степени. Колкогривка мечтала просто провалиться в сон, упасть во тьму и вынырнуть из нее под утро, позволив себе хоть немного забыть о том, что терзало ее хуже, чем вражеские когти. Но этому было не суждено сбыться. Колкогривка открыла глаза, и ее сердце заныло — блеск звёзд уже давно не давал ей спокойствия, лишь усиливал пульсирующую в груди тоску. Звёздное племя соизволило поговорить с ней, спустя месяцы молчания, спустя все, чем ей пришлось пожертвовать, чтобы чтить их законы. Колкогривке было даже любопытно, что они хотели ей сказать. Но когда она развернулась, гневные слова мгновенно застряли у нее горле. Прямо навстречу ей, осыпанная сверкающим светом, шагала Бледноспинка, и ее зелёные глаза горели ласковым пламенем мудрости. В ней не было той болезненной худобы, что жила в ней перед смертью, не было и печальной усталости. Она выглядела цветущей, практически сияющей, и поступь ее была грациозной и спокойной. Колкогривка сглотнула горькую слюну и прошептала: — Это правда ты? Смешинки заиграли в ее глазах. — Моя сестра все ещё жива, насколько мне известно. Очередной укол печали пронзил грудную клетку Колкогривки. — Мы не… — Я знаю, — раздался ответ, Бледноспинка вздохнула. — Ей больно. Когда нам больно, мы делаем вещи, о которых жалеем. Колкогривка невесело хмыкнула, вспоминая, как после смерти Бледноспинки совершила то, о чем потом жалела каждый день. — Я собираюсь совершить глупость, — она сказала. — Снова. Звёздная воительница помолчала, затем произнесла: — Я всегда знала, что ваши дороги вновь сойдутся. Так или иначе. Ты умеешь думать головой, Колкогривка, но каждый раз идёшь так, как тебе говорит сердце. — Звучит так, будто я последняя дурочка, — буркнула Колкогривка. — Скорее, импульсивная, — хихикнула Бледноспинка. — Это случилось бы рано или поздно, не кори себя. К тому же, кое-что тебе и правда нужно узнать. Бледноспинка выглядела серьезной. — В Звёздном племени ожидали, что ты узнаешь об этом раньше. Но я не удивилась тому, что Первоцветик скрыла от тебя это. — Что? Бледноспинка проигнорировала вопрос. — Она очень… — она попыталась подобрать слово. — Первоцветик испытывает очень много эмоций, Колкогривка. Гораздо больше, чем ты думаешь. Ее выбор несёт последствия для вас обоих. Колкогривка начала злиться. — Ты можешь нормально сказать, что происходит? Бледноспинка вздохнула. — Она тебе и сама обо всем расскажет. Доверяй своему сердцу. Колкогривка замолчала, ее пронзительный ледяной взгляд пересекся с мягким взглядом звёздной воительницы. — Ты тоже доверяла своему сердцу, — она тихо сказала, — когда бросила себя в лапы смерти? Бледноспинка вздрогнула, но не отвела взгляд. — Когда нам больно, мы совершаем поступки, о которых потом жалеем, — она повторила. У Колкогривки выбило воздух из груди. — Ты, — она пробормотала, — ты специально пошла на смерть. Ты хотела умереть. Колкогривка чувствовала, как ярость закипает под ее шерстью, как ее тело трясется от бушующей энергии. — Ты оставила своих котят на смерть, не дав им даже шанса пожить, — она закричала, и слезы потекли вниз по ее щекам, — ты оставила свою сестру вариться в сожалениях о том, что ее не было рядом! Колкогривка всхлипнула. — Ты оставила меня одну! — Ты никогда не была одна, — голос Бледноспинки громыхнул в воздухе, и Колкогривка отступила назад, — с тобой был твой брат, с тобой была Искроцветик, с тобой была Еловая. Бледноспинка посмотрела на нее, в ее глазах плескалось сочувствие и укор. — Ты сама заточила себя в своей же голове, убедила себя, что всем наплевать. Колкогривка всхлипнула, едва сдерживая рыдания. — Все, что от тебя требовалось, это попросить о помощи. Колкогривка почувствовала, как пейзаж плывет и забормотала: — Нет, нет, нет! Но реальность стремительно просачивалась к ней в голову, размывая теплый взгляд подруги. — Ты не одна, Колкогривка. Ты не одна. Она проснулась, жадно хватая воздух ртом с чувством сосущего одиночества в груди в темной и холодной палатке. Лагерь только начал оживать, а ещё нужно было отправить патрули и сразу после этого отправиться на границу, разумеется, только при слепой надежде на чудо. Ничего нового. Пока Колкогривка выполняла свои обязанности, ее будто накрыло туманом. Мысли о Первоцветик никогда не уходили, было бы глупо врать самой себе, но сейчас она чувствовала, как знакомо трепещет ее сердце. Видит Звёздное племя, уже ничто не могло бы ее остановить. Даже сама смерть. Сразу после того, как рассветный патруль скрылся, уходя в сторону Грозовой границы, одним прыжком Колкогривка вырвалась в лес, вдохнув запах земли и тонкий, практически незаметный аромат хвои. Как бы Колкогривка не пыталась себя убедить в том, что ей было все равно, ее сердце трепетало с каждым мгновением, а лапы будто ступали по облакам. Граница пахла тяжёлой влагой. Колкогривка недолго потопталась на месте, неуверенно всматриваясь в ту сторону, а затем вздохнула. Нужно было понять, что делать дальше. Слепо верить, разве что. — Здравствуй, Колкогривка. Первоцветик стояла на своей территории, и ее медовые глаза светились в утренней дымке.