Symbiosis

Every time I close my eyes It's like a dark paradise No one compares to you I'm scared that you won't be waiting on the other side

Было морозно. Кончики ушей Колкогривки пощипывало, но она этого даже практически не замечала. Голые Деревья только начинались, но было так холодно и пусто, что казалось, что они были в самом разгаре. Сугробов еще не было. Был лишь тонкий слой полурастаявшего снега. Колкогривке нравилось думать, что лес тоже был в трауре. Если бы Колкогривка могла кричать, она бы давно это сделала. Но кричала она только в первые пару дней, долго и протяжно, пока в ее груди не оставалось воздуха. Иногда ей очень хотелось, чтобы он туда не возвращался. Она не знала, что делать. Все слова и звуки, все вопросы и все ответы вдруг потеряли свой смысл. И в то же время, пустота и тишина были невыносимыми. Колкогривка понятия не имела, что в один день тишина будет такой оглушительной, что ее череп будет трещать по швам от высокого звона, какой обычно бывает, когда ударишься головой и лежишь на земле, хватая воздух ртом. Только теперь это был единственный звук, который она слышала целыми днями. Колкогривка уже даже не помнила, как звучит ее собственный голос. Или чей-то чужой голос. Единственные слова, которые вырывались из ее глотки были сухими именами — патрули, охотники и прочие бессмысленные вещи. Оно придавало времени иллюзию нормальности, хотя слово «нормально» в ее словарь уже давно входить перестало. Или, наверное, ей следовало бы сказать, что «нормально» как раз и наступило. И Колкогривка еще никогда не была в таком ужасе. Скорбь ей была знакома и до этого, но если до этого она скорее ощущалась, как немеющая пустота и отчаяние, то сейчас это была боль такой силы, что казалась каждая клетка ее тела взбунтовалась против нее. Даже если бы ее заставили под угрозой смерти сказать хоть что-то о том, что сейчас бушевало и сражалось в ее душе, она бы не смогла это высказать. Боль ощущалась, как клетка. Было ли это частью скорби, было ли желание бежать вперед и вперед, никогда не вернуться сюда, никогда больше не видеть эти проклятые деревья и поля, никогда не смотреть в лица тех, кому повезло выжить из-за жертвы Первоцветик? Но в то же время невидимые путы прижимали ее к земле, запирая в собственной голове. Это было абсолютной ерундой. Впрочем, какая разница. Куда бы ты не бежал, от себя не убежишь, а от собственных воспоминаний тем более. Колкогривка знала, что ей не скрыться от ее глаз — они навсегда были впечатаны ей в веки, как и все те вещи, что она могла бы сказать, но у них было так чудовищно мало времени. Было так глупо думать о том, что уже случилось. Этого не исправить, не изменить, времени не развернуть, но отчаяние так просто не убедить. Колкогривка вошла в палатку Искроцветик. В ней было все так же тихо, но это был другой тип тишины. Это была мирная, спокойная тишина, которая значила, что еще никто не болел, никто не стоял на грани смерти. Никому не придется пережить то, что сейчас переживает она. И на мгновение, на одно короткое мгновение, Колкогривка почувствовала облегчение. — Искроцветик, — ее голос звучал чужим и незнакомым, потому что когда она выходила назначать патрули, наружу выходила другая, строгая и закрытая Колкогривка. Та, которая, казалось бы, давно умерла. — Да? — Я за маковыми семенами. Серая мордочка Искроцветик высунулась из полутьмы. Колкогривка поблагодарила мир за то, что ее наверняка не было видно, лишь худая фигура в тусклом свете проема. — Опять? — она нахмурилась. — Ты не можешь есть их в таком количестве, ты же знаешь. — Мне все равно. Я должна спать каким-то образом. Ее лицо смягчилось. Колкогривка вздрогнула — даже это повседневное движение напоминало ей о Первоцветик. Это звучало так глупо, как и все остальное. Скорбь всегда звучит глупо, когда пытаешься сформировать ее в слова. — Я знаю, что тебе больно, — она пробормотала, — но ты не сможешь скрыться от собственного горя. Оно не так работает. — Ты не понимаешь, — Колкогривка прошептала. — Я вижу ее по ночам. Наверное, будь это действительно она, спустившись из Звездного племени, было бы проще. Но нет, это лишь воспоминание, горькое и полувыцветшее, оно было похоже на ожог на вкус, и каждый раз Колкогривка разрывалась между сном и реальностью, просыпаясь в слезах, разбитой и с кровью на языке. Первоцветик улыбалась как всегда, и осознание этого факта было болезненнее, чем терять ее снова и снова. У нее уже не будет возможности улыбнуться своей сестре. У нее уже не будет возможности посмотреть на рассвет. Уже ничего не будет. — Это нормально. Колкогривка резко рванула вперед, и ее голос сломался, обрушился, будто лавина, погребая под собой все живое. — Однажды я выберу ее, — она взвыла, — однажды я выберу не просыпаться. Тишина, которая была после этого, была по-настоящему отвратительной. Тишина, как же Колкогривка ее уже ненавидела. Ей было больно, так больно, она хотела просто слышать хоть что-нибудь, хоть что-то, но по ту сторону всегда было молчание. — Я не могу, — Искроцветик покачала головой, и ее глаза потемнели. Колкогривку затрясло. Она вышла из ее палатки, и внезапно лагерь показался ей худшим из мест, чужие лица ее выводили, желание убежать лишь усиливалось, на этот раз ей хотелось просто перестать видеть, перестать понимать. Ей хотелось чего угодно, но не этого. Ей хотелось исчезнуть. Но вместо этого она побежала. Могила Первоцветик была в прекрасном месте. Там, где открывался вид на реку, которая сейчас, разумеется, была покрыта тонкой хрупкой коркой. В дни, когда небо было ясным, рассвет окрашивал реку и ее могилу в желтый. Но сейчас, с наступлением ночи, ее укрывало тьмой, и от этого не было легче, но какая-то часть Колкогривки любила сидеть на этом клочке земли, поодаль от границы и могилы. Даже сейчас между ними пролегала граница, и Колкогривка ненавидела это чувство. В Звездном племени их ничего не будет разделять. Колкогривка не шевелилась какое-то время, представив, что она часть этого темного, скорбного пейзажа, что мир утих не потому, что лес готовится ко сну, а потому, что лес знал, что она потеряла и мог понять ее. — Здравствуй, — произнесла Колкогривка. Ее слова выбросило в пустой воздух клочком дыма. Она отказывалась закрывать глаза, хотя иногда очень хотелось, ведь тогда слезы точно стекут вниз и ударятся о снег, и этот звук сломает ее окончательно. — Знаешь, я не забыла, что обещала. Помнить. Тогда, в пылу битвы, это казалось простым и честным обещанием, до того, как Колкогривка была обречена жить с воспоминаниями, которым суждено развеяться в один день и новых, что могли бы прийти им на замену, уже не появится. Тогда, Колкогривка не задумывалась, как сложно это будет сдержать. — Я держу обещание. Было тихо. Колкогривка так мучительно хотела услышать ее голос или хотя бы мимолетно почувствовать ее тепло, но на пустой границе никого не было, и во мраке ее фигура, медленно покрывающаяся синим инеем выглядела, как памятник. — Я никогда не думала, что это будет так сложно. Ветра не было, не было и туч, небо было полностью черным, усыпанным лишь точками звезд, но Колкогривка не хотела поднимать глаз. Мысль о том, что она сейчас там, далеко, так недостижима и холодна, причиняла ей больше боли, чем материальный квадрат могилы, на котором тоже скопился свежий хрустящий снег. — Иногда я вру себе, что предпочла бы забыть. Синий. Колкогривка видела лишь синий, и это заставило ее скучать по солнцу, по рассветам и по тем редким улыбкам, что ей дарила Первоцветик. Колкогривка силилась вспомнить каждую деталь, которую она могла вспомнить, чтобы впечатать ее себе в веки. Она уже начала забывать ее голос, и это вводило ее в ужас. Помнить. Это единственное, что у нее осталось. — Я знаю, что это не так. Время застыло на этом отрывке. Колкогривка почти поверила, что оно остановилось. Может быть здесь, на коротком клочке заснеженной земли, никто не будет требовать от нее двигаться дальше, может здесь она сможет навсегда остаться в собственной памяти и никогда не забыть ее глаз. — Я бы не простила себе, если бы забыла. Краем уха Колкогривка услышала зов совы, протяжный, почти траурный. Послышался шелест, когда птица стрелой разрезала воздух, продолжая свой низкий клич. Она так и исчезла где-то в глубине леса, не прекращая своей песни. Может быть, Колкогривка тоже однажды сможет двигаться дальше. — Я в порядке. Колкогривка не любила врать, но это было не совсем ложью. Однажды она и правда будет в порядке, однажды острая боль превратится в светлую печаль, и тогда снег растает, и синего больше не будет. Будет в ее жизни и желтый, и рассветы, и однажды она не будет врать. — Я буду в порядке. Снег утих, и хрупкий белый ковер снежинок неуверенно заскрипел под ее шагами. Ей нужно было вернуться. Колкогривка глубоко вдохнула, и холод обжег ей грудь. Ей больше не хотелось бежать и казалось, дышать было легче. Это, впрочем, не остановило ее от слез. Но это были слезы облегчения, слезы освобождения. Она еще не отпустила. Но отпустит. — Я помню. Первоцветик. Ее звали Первоцветик. У нее были глаза медового цвета и душа, полная огня. Она любила рассветы, справедливость и знать ответы на вопросы. Она хотела, чтобы ее помнили. Тишина все еще звенела в ее голове, будто назойливое напоминание о потере, но Колкогривка сжала челюсти и встала, отряхивая синий снег со своей шкуры. Он мягко крошился вниз, не издавая не звука. Ее звали Первоцветик. Она хотела, чтобы ее помнили. И Колкогривка помнила. Потому что она всегда сдерживает обещания.

There's no relief, I see you in my sleep And everybody's rushing me, but I can feel you touching me There's no release, I feel you in my dreams Telling me I'm fine