Одержимость

*** На Юг нас не отправили – обошлось, но от дома забросили прилично, на границу с Хатией, в край дремучих лесов и чистых озер с высокими скалистыми берегами. Недалеко от такого озера со смешным, никак не вяжущимся с его величественной красотой названием Зюба, в небольшом отдалении от поселка, располагалась наша застава. Командир, крупный угрюмый альфа средних лет, бросил на нас со Славко один только взгляд и безошибочно определил: - Деревенские? - Так точно, - настороженно отозвались мы. - Отлично. Значит, хорошо со зверьем ладите. Так мы со Славко и еще пара альф из нашей группы сходу были определены в вожатые служебных собак. Этому я страшно обрадовался, собак я всегда любил, да и как можно не любить собак? Особенно тех огромных лохматых красавцев, с какими нам довелось работать. Все лучшие качества были у них в избытке – сила, выносливость, храбрость, ум и безграничная верность. Поначалу, как и всем, нам было не просто привыкнуть к армейской жизни. Все время хотелось есть и спать, что само по себе для толпы молодых здоровых альф тяжкое испытание. Во многом из того, что нам приходилось делать, мы не находили никакого смысла, и прошел не один день, прежде чем мы перестали этот смысл искать. Но больше всего задевали и злили подколы и придирки сволочных капралов, которые, казалось, видели главной целью своей жизни сделать нашу жизнь как можно невыносимее. Нужно было очень постараться, чтобы не превратиться в озверевшее стадо, только и думающее, как бы урвать себе побольше из того, что законом положено всем поровну. Но мне повезло – конченых уродов как среди нас, так и среди старших не было, воспитывали нас строго, временами даже сурово, но без перегибов. Спуску не давали, но и не зверствовали. Ни едой, которой и самим едва хватало, ни привезенными с собой с гражданки вещами, никто из старших не требовал делиться. Да и отбирать было особенно нечего – ничего ценного у нас с собой не было, денежных переводов нам никто не отправлял, посылками с продуктами родичи тоже особенно не баловали. Словом, старшие были не такими уж сволочами, какими казались в первые дни, и вскоре мы поняли, что если хотим спокойно дослужить свой срок и вернуться домой не кончеными неврастениками, нужно перестать задумываться и просто делать, что говорят. И жизнь потекла ровно, без рывков и пробелов. ОБК – обязательный боевой курс оживил даже самых плохо приспособленных и тоскующих по дому городских пижонов, ведь тогда нам впервые доверили оружие и дали понять, что теперь мы настоящие солдаты, защитники, а не стайка растерянных голодных неудачников. Наша жизнь была суетна и не всегда предсказуема, но зато четко разграничена на дни и ночи подъемами и отбоями, состояла из правил и подчинения, не оставляла времени на сомнения, не допускала вопросов. И в какой-то момент я вдруг с удивлением понял, что мне это нравится. Я даже привык к постной и более чем скромной еде и перестал испытывать постоянный сосущий голод, что так мучил меня в начале. Не у всех это получалось, огромному Славко так и не удалось научиться насыщаться армейским рационом, и до самого конца службы он ходил зверски голодным. Бесконечные вышагивания на плацу в любую непогоду, грубые и пошлые шутки про омег, острый альфий запах в казарме, плохая еда, жесткая постель, полное отсутствие личного пространства и почти полное - свободного времени, – ко всему этому я привык так быстро, что даже сам иногда удивлялся. Я даже почти не думал о доме, некогда было. Только злосчастная моя навязчивая мания – Юрош нет-нет да и всплывал на краю сознания, или пробирался в сон, смущая и заставляя крутиться и постанывать на жесткой койке. Но это бывало редко, обычно усталость выдувала из головы все посторонние мысли, отрубался я, как только голова касалась подушки, и тут же проваливался в глухую черноту без сновидений. В то время охраняемый нами участок был тихий, без провокаций, но нарушители случались, и часто. Хатийцы бежали к нам, спасаясь от политического преследования правящей партии и гонимые нищетой, а в тот год у них то ли из-за наводнения то ли еще из-за чего погибла почти половина урожая, и многие семьи голодали. Они все как один были некрупными, суетливыми и говорливыми созданиями со слегка раскосыми глазами и коротко стриженными ежиками мягких темных волос. С виду альфы, беты и омеги у них мало чем отличались друг от друга, разве что габаритами, да и одевались почти одинаково, так что поначалу мы их только по запаху и различали. Хорошо помню первого пойманного нашим нарядом нарушителя. Это был совсем мелкий оборванец-омега, который боялся нас до одури, не понимал наших вопросов, или делал вид, что не понимает, лепетал что-то на своем тарабарском языке и едва сдерживал слезы. И больше всего хотелось дать ему хорошего пинка и отпустить, но все понимали, что это никак невозможно. - Говорит, у него родители умерли, а дома голодные братья, - лениво перевел нам капрал, который хорошо понимал по-хатийски. – Клянется, что хотел только пробраться в поселок и обменять серебряное колечко на какую-нибудь еду. Предлагает нам всем им попользоваться, обещает райское наслаждение. Умоляет отпустить. Капрал жестко посмотрел на нас, будто выискивая того, кто готов поддаться искушению. Мы понурились. Не то чтобы тощий и замызганный узкоглазый нарушитель мог пробудить в нас особое желание, но он был омегой, к тому же совсем мелким, и его было откровенно жаль. - А может, и правда отпустить? - подал голос один из нас, осмелившись выразить общую нашу мысль. - Совсем дите ведь еще, какой от него вред? - То есть, нарушить закон? – ледяным тоном уточнил капрал. Смельчак стыдливо отвел глаза. - Или польстились на его тощую задницу, рядовой? А может, и все остальные тоже? Он был бетой, и ему было легко укорять молодых альф их природой! Это была не больше чем проверка, и все мы это понимали и знали, что наша жалость к малолетнему нарушителю неуместна и даже преступна. Что, разумеется, мы доставим его куда следует, а вечером ляжем спать с чувством выполненного перед Родиной долга. - Ну вот и хорошо, рядовые, - удовлетворенно сказал капрал. – А то вот в прошлом году попался нам один такой, тоже сопли по грязной роже размазывал, про младших братишек рассказывал и готов был прямо тут для нас задницу оголить. А потом оказалось, что у него и нож и пистолет припрятаны, и нам очень повезло, что он не успел пустить их в ход. А еще в куртке у него мешок с наркотой зашит был. Это ее он, значит, на базаре собирался на хлебушек обменять… вот оно как бывает, рядовые… …Вскоре осень сменилась зимой, в тех краях не менее живописной, чем любое другое время года. Хрусткий снег лежал на еловых ветках, ветер выл в обледенелых скалах, гнал колючую поземку по плитам плаца и нещадно кусал наши носы и щеки. Однажды в начале декабря, когда снега еще было мало, а земля подмерзла и кое-где покрылась крепкой ледяной коркой, будучи в ночном наряде, я оступился и кубарем скатился в неглубокий овражек, заработав за это выговор от командира, обидный, но вполне заслуженный гогот ребят и довольно болезненную рваную рану на запястье. Так я впервые попал к нашему медику, капралу Томашу Горски. Разумеется, я видел его и раньше. Он осматривал нас всех по прибытии, а потом проводил обязательный курс по оказанию первой помощи, во время которого большинство из нас, включая и меня, больше смотрели на самого капрала, чем вникали в суть занятий. Хотя, как ни странно, с практической частью все, даже самые тупые из нас, справились на «отлично». Он считался признанным местным красавчиком, даром что был бетой. Он был невысок, миниатюрен, как большинство бет, от него остро и тревожно пахло медикаментами, белизна его халата слепила глаза, у него были угольно-черные волнистые волосы, острый хищный нос с горбинкой и льдисто-голубые глаза. Говорили, что он происходит из семьи наследственных военных, а оба его старших брата-альфы - полковники и герои Ингарской кампании. Его побаивались в гарнизоне, все – от рядовых до высшего командного состава, но это был лишь извечный иррациональный страх больших сильных альф перед строгими людьми в белых халатах. Капрал Горски был хорошим специалистом – грамотным и внимательным, и никогда не причинял нам боли больше, чем того требовали обстоятельства. Он осмотрел мою руку и спросил, что со мной приключилось. Я ответил честно, хоть и сгорал со стыда, но он, вопреки моим опасениям, не выдал ни одного язвительного замечания. Ловко и быстро промыл рану, обколол края заморозкой и взялся за иглу. Я немного запаниковал – мне еще ни разу в жизни не приходилось сталкиваться с хирургическими процедурами. - Можешь не смотреть, - посоветовал он, увидев, как мое лицо покрывается испариной, и я с облегчением отвернулся. Боли не было, лишь легкие покалывания там, куда входила игла. От них я непроизвольно вздрагивал, каждый раз ожидая его замечания, но он работал молча. Тишину нарушали только мои вздохи и тихий, едва слышный звук радио, передающего какую-то заунывную оперную арию. - Ну, все, - наконец сказал он. – Пришлось наложить три шва. Увы, останется шрам. - Это ничего. Спасибо. - Не за что. Впредь будь осторожнее и смотри под ноги. - Постараюсь… - Придешь ко мне завтра на перевязку, понятно? - Так точно. - Смотри не забудь. - Есть не забыть! - Молодец. А теперь запри дверь. Это был всего лишь очередной приказ от старшего по званию, и я подчинился немедля, даже не задумавшись, зачем ему это понадобилось. Послушно прикрыл дверь и повернул в замочной скважине ключ. А когда обернулся, то увидел, что красавец-врач зачем-то снимает свой белоснежный халат и аккуратно вешает его на спинку стула. Потом он расстегнул брюки и спустил их до колен. Я остолбенел. - Что застыл? Только не говори, что пустячная рана настолько вывела тебя из строя, что ты не в состоянии меня трахнуть. - Я и не говорю… - Тогда действуй. Он наклонился над столом и грациозно выгнул спину. Дрожащими пальцами я стал расстегивать ремень. Раненая рука немела от наркоза и плохо слушалась, а ледяной красавчик Горски насмешливо смотрел на меня через плечо и даже не думал помогать. У него был красивый смуглый зад, который так и притягивал к себе взгляд, но я отчего-то стеснялся на него смотреть. Как назло, в глаза лезло совсем другое – идеально отутюженная рубашка капрала, собранная на спине изящными складками, эмалированный лоток с окровавленным бинтом и использованным шприцем… В уши навязчиво лился пронзительный баритон, поющий о ветрености красивых омег… Я понимал, что вот сейчас исполнится моя заветная мечта, я наконец займусь самым настоящим сексом, да не с кем-нибудь, а с первым красавцем гарнизона. Но все происходило так неожиданно и так стремительно, что сознание отказывалось верить. Вот бы только не налажать, лихорадочно думал я, выковыривая пуговицы на ширинке из петель и едва не вырывая их с корнем, - такого позора мне точно не пережить… Но все получилось как надо. Он был тугой, но принял меня легко, ясно было, что я у него далеко не первый. Он был сдержан и не стонал, но двигался со мной в такт ловко и уверенно, и достиг разрядки даже быстрее, чем я. Вот вам и бета. - Это было… - начал я, но он не дал мне договорить. Кивнул на дверь и проворно натянул брюки. - Свободен, рядовой. Я молча оделся и покорно вышел вон. Кое-как вернулся в казарму, в глазах стояла темная рябь, ноги заплетались, и я так напугал своим видом ребят, что они решили, будто я потерял много крови и перестали смеяться над моим позорным падением. Я же, как только малость оклемался, тут же принялся осторожно выспрашивать у кого только можно о сексуальной жизни своего неожиданного любовника, ставшего для меня первым в жизни мужчиной. И уже был готов услышать «строго по секрету», что красавчик-фельдшер та еще блядь и подставляется всему составу от рядовых до командной верхушки. Но как ни странно все только удивленно таращились в ответ, и услышал я совсем противоположное ожидаемому: «Кто, капрал Горски? Да нет у него никакой сексуальной жизни. Он вообще никем не интересуется, ни с одним замечен не был, а к нему кто только не подкатывал, да что там, сам командир второй год по нему сохнет, на все ради него готов, даже в Отдел Регистрации пойти, и не смотрит, что бета и детей не родит, да что ему, у него трое, уж взрослые, а муж-то от него давно сбежал, с каким-то инженером из столицы». Я сильно поразился и понял, что либо фельдшер хорошо шифруется, либо с первого взгляда почувствовал ко мне нечто особенное. С замершем сердцем я стал гадать, был ли это разовый трах, или у меня есть надежда на хоть какое-то его продолжение. На следующий день капрал обрабатывал мне швы с каменным выражением лица и в ледяном молчании, будто между нами ничего и не произошло. Я даже обиделся немного, хотя вроде бы не имел на это права. Думал с горечью, что наверное не угодил ему, потому что ничего не умею, и больше он со мной не станет связываться, а найдет кого-нибудь старше и опытнее, вон того же командира, ему хоть и за пятьдесят, но он еще альфа хоть куда... Прошла неделя, потом другая, но от красавчика-медика не было никаких вестей, и я уже смирился с тем, что совсем его не интересую, и от этого расстроился даже больше, чем ожидал, как вдруг однажды после обеда дневальный передал мне приказ немедленно явиться в медсанчасть для «промывания гланд». Пацаны дружно заржали и проводили меня смачными напутствиями. - Вы бы что-нибудь другое придумали, ведь вся казарма на смех подняла, теперь проходу не дадут, - укорил я капрала Горски, как только прибыл к нему для проведения вышеозначенной процедуры. Но он и бровью не повел. - А что такое? У тебя в мадкарте написано – «склонность к ангинам». А мне тут больные в изоляторе особенно не нужны. - Не было там такого! - оторопело возразил я. - Теперь есть. Не теряй времени, раздевайся. Это продолжалось с месяц. Когда выдуманные профилактические процедуры закончились, он затеял инвентаризацию на складе медикаментов и вытребовал меня в качестве грубой тяговой силы. Потом ему срочно понадобилось делать перестановку в кабинете, потом пришли новые стеллажи, и их необходимо было собрать… Самое интересное, что благодаря его репутации стопроцентного асексуала, никому даже в голову не пришло подозревать нас в любовной связи. Главное было не попасться, но мы были осторожны, а едкий лекарственный дух отлично перебивал мой альфий запах. Даже потерявший голову от красавца-беты и чертовски бдительный командир не чуял неладного, хотя всякий раз при встрече с ним я обмирал от страха. Не то чтобы я был сильно влюблен в Томаша, но все-таки с ним я лишился невинности, и трахался он так офигенно, что я уж точно не расстраивался из-за того, что моим первым оказался бета. Зато какой бета! И умнее всего было бы не задавать лишних вопросов, ни на что не рассчитывать, а получать удовольствие от того, что перепадает. Мне это вполне удавалось. Лишь однажды, после очередной нашей встречи в его кабинете, наблюдая, как он натягивает свои безупречно отутюженные брюки, я не выдержал. - Про тебя говорят… что ты… ну, альфами вообще не интересуешься. - Так и есть. - Но зачем же ты тогда… - Это не значит, что я не испытываю потребность в сексе. - Как это? - Секс - это естественная физиологическая потребность любого организма. Даже организма беты. У нас она снижена, да, ввиду отсутствия детородной функции, но при этом для психического и физического здоровья нам нужно время от времени вступать в половую связь с подходящим партнером. - Значит, я у тебя для здоровья? – хмуро спросил я. Прослушанный мной краткий курс по сексуальности бет был крайне интересным, но при этом чертовски обидным. - Ну конечно, дурачок. - Он ласково похлопал меня по щеке. – И я у тебя тоже для этого. И не вздумай воображать что-то другое. Для любви и брака у тебя будет хорошенький юный омега. Почему-то некстати вспомнился Юрош, хотя не был ни молодым, ни хорошеньким, и точно не подходил для любви и брака. - А у тебя кто для этого будет? – не подумав, брякнул я. - Командир? - Что? – напрягся он. - Или он у тебя для того, чтобы мучить? - А вот это, рядовой, не твое дело. И кстати, тебе давно пора. Я заткнулся, испугавшись, что он рассердится и больше не захочет меня видеть. Но несмотря на внешнюю холодность, он был отходчив и незлобив, и мы встречались – если можно так назвать – еще довольно долго, пока однажды командир не решился на отчаянные действия. Говорят, он, приняв для храбрости на грудь, вломился к капралу Горски среди ночи с корзиной роз и кольцом в алой коробочке, и, приперев того к стенке, сказал, что либо он согласится стать его мужем, либо вообще не выйдет из этой комнаты. Страсти в ту ночь в квартире капрала кипели нешуточные. Соседи на всякий случай прятались под одеяло с головой и в ужасе слушали громоподобный бас командира, обещающего своему бете все земные и неземные блага, в ответ на что тот, никого не стесняясь, орал: - Убирайся к черту! За кого ты меня принимаешь?! За омегу, который будет тебе в рот смотреть, носки стирать и пирожки печь? Я военный врач! А ты хочешь из меня домохозяина сделать! Я бы давно в Ингарск перевелся, но мне все время отказывают, и я знаю, что по твоей милости! И только посмей меня тронуть, хуже будет! И если свидетели не преувеличивали, то эти вопли что-то да значили – ведь до сих пор никому еще не удавалось вывести строгого медика из себя. Еще какое-то время в квартире капрала кричали, что-то били и швыряли о стены, а к рассвету все подозрительно стихло. Соседи перепугались не на шутку, но на утреннем построении командир был жив и здоров, хоть и слегка помят, а капрал Горски как ни в чем не бывало восседал у себя в кабинете и принимал страждущих, и все в нем было таким же безупречным, как и всегда, за исключением красочного засоса, которого не мог скрыть воротник его безукоризненно отглаженной рубашки. Все обмирали от ужаса и обсуждали, имело ли место насилие и кончится ли дело трибуналом. Но окончилось все мирно. Больше Томаш не вызывал меня двигать мебель и разбирать ящики с перевязочным материалом, а спустя месяц мы всей заставой гуляли на его свадьбе. Правда, даже во время банкета молодожены спорили, оставаться ли им здесь или просить перевод на юг… «Ну надо же, а доктор-то наш, оказывается, горячая штучка, кто бы мог подумать!» - восторженно шептали вокруг, а я, хоть и был рад за Томаша с командиром и изо всех сил желал им счастья, все равно вздыхал украдкой – новобрачный был просто обворожителен в идеально сшитом сером костюме с белой розой в петлице, и уж кто-кто, а я точно знал, как горяч он в постели… Тем временем близился конец нашей службы. Славко уже паковал вещички, узнавал расписания поездов и писал домой письма с перечнем блюд, которые папаша должен будет приготовить к его приезду. А я вдруг понял, что вовсе не жажду возвращаться в родную деревню. Поэтому, когда командир вызвал меня к себе как-то вечером после ужина и прямо спросил, не хочу ли я малость подучиться и продолжить службу контрактником, в звании капрала, я долго не раздумывал. Я боялся, отец будет рвать и метать, когда я ему сообщу, все-таки я его совсем одного оставлял, хоть и хозяйство у нас небольшое – корова да десяток кур, но все же. Но на удивление, он даже поддержал меня. Его письмо догнало меня уже после зачисления на курсы капралов пограничных войск. «Ну и правильно, сынок, - писал отец, - понюхаешь настоящей альфьей жизни, поживешь, как человек, а что тебя ждет, если вернешься? Сопьешься, как пить дать, как вон твои дуралеи-одноклассники. Митек вон уже чуть не помер тут давеча с перепоя, еле откачали, пришлось даже фельдшера звать. А тот и сам ноги еле волочит, жуткое дело… А тот омега, что с тобой за партой сидел, ну, ты ему еще цветы воровал, помнишь? - так он выскочил замуж за какого-то приезжего хрена, а у того деньжищ дохрена, видать - дом тут купили, подправили, живут теперь. Огород засеяли, удобрений из города выписали, все по науке, фу ты ну ты, куда уж нам, деревенщинам темным. Уж мальца первого ждут, вона как. А дружки-то на него косо смотрят теперь – завидуют, поди. Ему крепко свезло богача-то этого отхватить. А эти теперь как бы сдуру да по пьяни делов не наворотили, а то подпалят им сарай иль курятник, с их станется… Омеги тож все больше к водяре пристращиваются, не то что в наше-то время. Тогда омега в рот ни-ни, только ж разве по праздникам. Страшное время, что говорить. Правда, в магазин хоть что-то привозить стали, и крупы, и масла – прямо в бутылках, не в розлив, и конфеты заграничные в коробках, и даже какие-то ёгурты, пес знает, что это такое. И зарплату платят в срок, грех жаловаться. Но что толку, деньги все одно ни у кого долго не задерживаются – все пропивают. Вот и выходит, что водилы заезжие магазину выручку делают, у этих-то денежки всегда шуршат в кармане. Так и живем. Так что ты, сынок, все правильно сделал. Служи Родине, но и себя не забывай. И береги себя, че уж там…» Я немного успокоился, хотя вина перед отцом все же покалывала время от времени. Но потом я враз избавился от нее, когда в очередном послании родитель туманно намекнул, что, мол «встретил кое-кого», и вообще «тяжко стало одному-то, хоть бы на старости лет жизнь свою обустроить». Про старость он, конечно, загнул - в то время ему и пятидесяти не было, так и тем более, вполне мог еще претендовать на чьи-нибудь руку и сердце. Другое дело, что подходящих кандидатов я не знал. Но оказалось, что отцов новый знакомец неместный, а недавно переехал из райцентра и работает в нашей библиотеке. Я уверил родителя со всем возможным рвением, что всецело его поддерживаю и страшно за него рад.