Разделишь со мной и это

За все время своего пленения Ацуши ярко запомнил это чувство: отчаяние от невозможности ничего сделать. Огромное желание, которое снова и снова наталкивалось на стену непонимания, через которую он никак не мог перебраться, которая буквально вынуждала его сдаться. И, наверное, бросил бы все попытки, но собственные чувства к этому человеку оказались слишком сильными. Сейчас он приблизился к своему так близко, что обида давила изнутри и подталкивала с двойной силой. Оставалось только протянуть руку, чтобы вытащить из тьмы. Чтобы получить желаемое, достичь того, что ранее казалось недостижимым. Или ему только так казалось? И ведь их разговор снова уходил в никуда, в лишний, ненужный обмен фразами, которые в конечном итоге ничего для них не значили. Но Акутагава упорно не оставлял его, словно давая им новый и новый шанс. Словно ждал чего-то, а может, и рассчитывал на это, непреклонный, как всегда, упрямый, но и более мягкий и деликатный, нежели обычно. Ацуши хватался за последнюю соломинку, но она была слишком тонкой и так и норовила выскользнуть из рук. И все же… Ацуши чувствовал, явно ощущал, что что-то произошло. Возможно, это повлияло на поведение Акутагавы. Но как ни пытался он понять, в чем дело, ему этого не позволяли. А разговор тотчас переводили на другую тему. Ну что ж, если он не хотел что-то обсуждать, не стоило и пытаться. - Помнишь, – тихо заговорил Ацуши, не глядя на него, - когда мы только начали общаться чуть поближе, я сказал, что хочу показать тебе, что людям можно верить? Что есть те, кому стоит доверять? И ты был не против. - После этого ты сделал выбор, - ровно проговорил Акутагава, - и не пытайся меня перебить. Тебе известно, как я его воспринял и чем он для меня стал. - Да… но я все еще хотел бы тебе это показать… Ацуши запнулся, осознав вдруг, насколько лицемерит. Он ведь планировал сбежать, а просит о доверии. Это отвратительно, ну чем он лучше? На глаза вдруг навернулись слезы. Они оба запутались, но себя он чувствовал отвратительнее. Он ведь старался быть хорошим, честным, не врать и делать как лучше. А в итоге стал жалким вруном, который окончательно погряз в собственных сомнениях. - Наверное, я этого недостоин, - все-таки признал Ацуши, тихо-тихо, для самого себя. Но его услышали. - Да, - спокойно подтвердил Акутагава где-то там, за его спиной. Вроде бы все было сказано, ссора – закончена ни на чем, они не пришли ни к чему хорошему. Как всегда во время их споров. Но Ацуши ощутил вдруг такую усталость, что у него поникли плечи. Нет больше сил продолжать. Похоже, пора признавать собственное поражение, как бы ему это ни претило. Он и права больше спорить не имеет. - А еще ты идиот, - продолжал Акутагава. Отвечать на это Ацуши уже не мог. Он яростно вытер слезы, коснувшиеся щек. Не плакать! Так он точно ничего не изменит. Это вообще отвратительно. Он отвратителен, вся ситуация отвратительна, но сам он – в первую очередь… - Тигр. Он не успел ни ответить, ни обернуться, когда его обняли со спины – крепко, надежно, но бережно. Ацуши широко распахнул глаза, не веря ощущениям и ожидая подвоха. Но его уверенно держали, пристроив голову на плече, прижимаясь грудью к спине, большой палец застывшей над сердцем руки мягко поглаживал складку рубашки. Ацуши напрягся, не понимая, как реагировать, осознал вдруг, что дрожит. Почему, зачем, что дальше? Он так издевается, что ли? Сейчас оттолкнет, ударит, или… что? - Всегда был дураком и сейчас остаешься. В следующую секунду он ощутил мягкое прикосновение губ к открытому участку кожи на шее. Ацуши задохнулся, подавился словами, одновременно смущенный и пораженный. Но, сам того не осознавая, жадно ловил мгновение, и накрыл его ладонь своей рукой, так и не находя нужных слов. Что хотел показать Акутагава? Что не смог точно так же сказать, решив продемонстрировать это действиями? - Что ты… зачем… Когда его губы коснулись мочки уха, Ацуши невольно вздрогнул. По телу пробежала волна будоражащих мурашек, дыхание стало частым и тяжелым. Слов все еще не было, но необходимость в них катастрофически быстро падала. Что это, шаг вперед? Внезапный, немного несвоевременный, но все такой же отчаянный, каким был каждый из предпринятых Ацуши? И тогда он вцепился в его руку, давая понять по силе давления, как же сильно он не хочет его отпускать. Только долгие, нежные объятия явно не входили в планы Акутагавы. Как и Ацуши, кажется, он совсем не думал, что совершает, просто подался какому-то почти первобытному инстинкту, когда развернул к себе парня, когда прильнул к его губам, мягко придерживая его за плечи, возвращаясь к уже почти забытой настойчивой нежности. Все же это так проблемно и совершенно нечестно – быть пленником человека, который тебе небезразличен. С которым хотелось бы совсем не выяснения отношений, ссор и драк, а именно того, чем сейчас манили, держа прямиком перед носом. Но Ацуши было куда легче – он незаметно для себя принял решение еще до возвращения Акутагавы. Обида лопнула и растаяла еще ранее, да и Ацуши относился к тому самому типу людей, которые умели сглаживать острые углы и урегулировать ненужные конфликты. Сам того не понимая, решив так больше не делать, впервые окончательно сдавшись, он снова умудрился помочь наладить отношения. Сейчас же он с готовностью, но не до конца веря, ухватился за то хрупкое, что ему предлагали. Уверенно, со всей нежностью, на которую способен, он потянулся к плечам Акутагавы, обнимая, обвивая его руками, прижимаясь всем телом. Ему так не хватало его тепла, разве он сам не чувствует? Разве не испытывает то же? - Это становится опасным, тигр. Да о чем он? Ацуши сам потянулся к губам Акутагавы, накрыл своими, отдаваясь ощущениям, предлагая себя. Прижался, желая больше, почти выпрашивая. И его губы тотчас смяли, втянули в новый поцелуй, горячий, но вместе с тем долгий, неторопливый. Насколько все далеко может зайти, Ацуши, конечно же, не думал, осознал только по прикосновениям, ставшим слишком интимными, по ладоням, забравшимся под рубашку, а затем опустившимся на ягодицы, начав уверенно их сминать. Акутагава схватил предложенный внезапный подарок так жадно и отчаянно, словно был путником в пустыне, нашедшим кувшин с драгоценной влагой. Словно тоже изголодался, истосковался, устал от взаимонедопониманий и лишних проблем. Ацуши сперва смутила нетерпеливость и агрессивность его ответа, но неприятных эмоций он не испытывал, потому позволил и рвануть на себе рубашку, и до боли прикусить мочку уха, отозвавшись только тихим и совсем не протестующим мычанием, и трогать себя, где только вздумается. Слушая, каким тяжелым стало дыхание Акутагавы, он и вовсе испытал нечто вроде… гордости? Ему нравилась его реакция, нравилось осознавать себя причиной его возбуждения, чувствовать, как облачко жара между ними становится общим, на двоих, их чувства находят зеркальный отклик. В темных глазах он видел отражение собственной реакции, и это подстегивало едва ли не больше всего. Ацуши резко толкнули на диван, заставив немного неловко приземлиться спиной на подушки, и на миг, лишившись успокаивающего тепла желанного тела, мальчишка застыл, словно внезапно отрезвев и осознав, что происходит и на что он, не задумываясь, согласился. По коже пробежали мурашки, когда Акутагава опустился рядом с ним, между раскинутых в стороны ног, упираясь рукой в спинку дивана. Лицо выглядело обманчиво спокойным и непроницаемым, только губы влажно блестели. - Ты понимаешь, на что сейчас нарываешься? Голос звучал хрипло, интимно, и по коже снова побежали мурашки, теперь уже иного характера. - А ты этого хочешь? Ацуши покраснел, едва эти слова сорвались с его губ. Он не собирался ничего такого спрашивать, вышло случайно. И только тогда осознал, что его это действительно волнует. Он ко многому с Акутагавой приходил именно так – опыт давал понимание. Как и сейчас. - Придурок, - буркнули на него, и в его реакции почудилось нечто вроде… смущения? – Я тебя хотел еще на Моби Дике. Только тогда бы тебе это точно не понравилось. - Почему? Акутагава фыркнул, ведя ладонью по вздымающейся от тяжелого дыхания груди, и взгляд его стал вдруг каким-то особенно нежным. - Потому что тогда мое отношение к тебе было в большей степени собственнически-раздражительным. - Да? А сейчас? Он неумолимо разгорался, от взгляда, от вида чуть приоткрытых губ, от этой нежности в голосе, от пока еще легких, ненавязчивых прикосновений. Теплые волны пробежали по животу, окатили с головой, заставляя щеки немного порозоветь. - Увидишь. Короткого слова оказалось достаточно. Да и глупый вопрос, он уже видел, ранее, еще до сегодня. Его поведение изменилось, его отношение стало более искренним, а вместе с тем и понятным. Ацуши ему верил. Уже давно. Он протянул руки к Акутагаве, обнимая за плечи. Хотелось не только видеть, но и осязать, даже подушечки пальцев стали казаться какими-то особенно чувствительными, стоило его коснуться. Непривычная жадность, необыкновенная важность деталей, тонкая грань между нежностью и огнем, уже готовым разгореться. Непонятно откуда взявшаяся решительность. Но он должен сохранить то, что сейчас между ними происходило, это слишком прекрасно. Он хочет большего. Плащ Акутагава успел сбросить, он валялся где-то на подлокотнике дивана, рубашку же расстегнул только на верхние пуговицы. Ацуши потянул за шейный платок, так и не поняв, как от него избавиться, а потом стало абсолютно все равно. Губы снова встретились, Ацуши втянули в долгий, глубокий поцелуй, горячий и откровенный, каких у них пока еще не было. Хотелось обнимать, тесно, близко, лично, как никогда, касаться, осязать, стать внезапно жадным до ощущений, до этого человека, которого стало так болезненно много и мало одновременно. Его начали избавлять от одежды, а он понял это только когда чувствительная кожа на груди, обнаженные соски начали тереться о ткань его так до конца и не снятой рубашки. Пути назад уже и не существовало. Когда-то раньше Ацуши думал о том, каким может оказаться секс с Акутагавой. И проблема была не в том, что совершенно никакого опыта в подобном у Ацуши не было, просто его видение этого человека делилось на две четкие половинки: импульсивный, жестокий, безжалостный убийца с чувствительной натурой под ледяной маской и внимательный, бережный и осторожный, нежный и деликатный партнер. И с каждым днем он наблюдал все больше, и это вносило новые коррективы в понимание и видение этого человека. Он понял, что так и не мог сказать Акутагава, когда упомянул Моби Дик, догадался, каким был бы с ним этот человек в то время. Он ясно помнил эту кипящую ненависть, способную проесть в нем дыру. Однако все равно не верил, что он мог бы быть с ним подчеркнуто жестоким. Не так… не в такой ситуации. Сейчас Акутагава был уверен в своих действиях, немного резок, но не делал ничего, что было бы неприятно и что, как ему казалось бы, не понравилось Ацуши. Мягко отводил руку от покрасневшего лица, твердо, со знанием дела лишал остатков одежды, нежно выцеловывал острые ключицы, поглаживая спину и плечи, а затем беспощадно кусал, наслаждаясь реакцией. - Не бойся, - хрипло шептал он. Его собственные руки дрожали. Мелькнуло понимание удивительного – он нервничает, переживает, но очень старается этого не показать, прячет за несколько чрезмерно резкими движениями, которые можно было принять за грубость. Тогда уже у Ацуши появилось желание помочь, направить, дать понять, что все в порядке. Он переплетал свои пальцы с его, такими тонкими, бледными, и нежно их целовал. Вел ладонью по острому плечу, горячей груди, привыкая к его телу. Тянулся к приоткрытым влажным губам, неумело их целуя, но уже даже не переживая из-за этого. Происходящее казалось невозможной, нереальной сказкой, которую он сам себе придумал, совершенно отчаявшись. Когда этот человек вообще успел стать для него таким важным? Когда он понял, что и вовсе не против быть влюбленным в мужчину, хотя таких мыслей в приюте, да и после, в самом начале их знакомства, у него никогда не было? Но стоило их взаимоотношениям развиться, стоило ему намекнуть на возможность подобного, как эти мысли и доводы рассудка оказались чем-то неважным, и Ацуши позволил себе влюбиться, упасть в это чувство с головой. Сейчас они оставались врагами, и, по сути, происходящее стало тем единственным, что их связывало не как противников или партнеров. Первый шаг сделал Акутагава, и это тоже было примечательным, непривычным, ведь он-то, казалось, уже был уверен в своих действиях. - Ты ведь не передумаешь? Не передумаешь? Ты не издеваешься? Ты правда этого хочешь? Ты не передумаешь и не оставишь меня? Ацуши и сам не понимал, что шепчет вслух эти отчаянные мысли. Осознал только после крепкого объятия, когда его обняли, как нечто важное, имеющее особое значение, и он сам вцепился в эти худые руки, в слои кружев, в нависающие над ним плечи. Огонь в груди так и сменялся приступами невозможной нежности, сильной до болезненности, до слез в уголках глаз. Ацуши думал, что нечто подобное вызовет у него, столь неопытного, страх, но его совершенно затмили эти два контрастных чувства. Было больно, и непривычно, и чрезмерно смущающе, и… он никогда бы не сделал что-то подобное с кем-то другим. Он бы и не захотел, наверное. Ему это не было бы нужно. И он не позволил бы. Акутагаве же он доверял. И радовался, забывая о собственном дискомфорте и неприятных, саднящих ощущениях, когда видел, как темнеют от страсти его глаза, когда слышал, как его наконец зовут по имени, оставив привычное «тигр». Собственные щеки давно горели огнем, но он был слишком открыт, полностью, целиком отдав себя. А это лицо перед глазами, нависающее над ним, читаемые на нем эмоции, стали единственным, что имело смысл в мире, сжавшемся до размера тесного черного диванчика. Внезапно свалившееся на него удовольствие стало удручающим открытием. С удивлением Ацуши понял, что не в состоянии его контролировать, что давно ставшие жадными, почти грубыми движения, эти неумолимые толчки в его теле вместе с влажными движениями руки выбивают в нем яркие искры, что он не в силах их унять, что владеет собой все меньше и меньше. Тело его ожило, откликаясь на каждое движение, раскаляясь добела перед скорой неизбежной вспышкой. В груди не хватало воздуха, он дышал урывками, поглощенный огнем, волнами сжигающим его изнутри, коловшим легкие, осевшим внизу живота. Это был единственный момент, когда он в самом деле испугался. В памяти вспыхнуло, как он терял контроль, становясь чудовищем, тигром, и впервые он попытался вырваться, отчаянно выгнул спину, тем самым, впрочем, только сильнее подставляясь, обхватил обеими руками, не понимая, чего хочет – оттолкнуть или же обнять – а в итоге царапая гладкую спину, впиваясь в нее ногтями. - Не сдерживайся, - шептали ему на ухо, - тебе незачем себя подавлять. - Но… но я… сейчас… - он не понимал, что хотел сказать. Как описать фейерверк, уже зажженный, готовый рвануть ввысь, чтобы рассыпаться миллиардами искр в черном небе? Усыпать яркими, неотразимыми узорами безмолвную пустоту? На самом деле он радовался, что в состоянии вообще произнести хоть что-то, кроме бессвязных стонов. - Я знаю. Позволь себе это испытать, позволь мне это услышать. Я хочу услышать твой голос. Этого для него оказалось достаточно. И Ацуши закричал, по-настоящему, выместив в свой крик и рвущееся из груди удовольствие, и боль, которой давно не было, и стыд, который остался где-то там, в самом начале. Раскрылся, как бутон, отчаянно прижимая к себе, дрожа всем телом и ничего не понимая, пока восхитительная раскаленная волна смела все мысли и эмоции, сделав его хрупким, как стекло. Он не чувствовал ответных движений, не понимал, не уследил, когда кончил Акутагава, только после, остывая, ощущая холодные капельки пота на лбу, со звенящей тишиной в ушах, расслабленный и уставший, понял вдруг, что улыбается. Потянулся обнять, но сил хватило лишь провести ладонью по такой же влажной спине. Теперь его переполняло теплое, свежее, восхитительное чувство к этому человеку. И он нежно, ободряюще гладил Акутагаву по волосам. Тот уже тоже пришел в себя, после чего поднял голову, внимательно всматриваясь в лицо Ацуши, словно желая прочесть на нем нечто, только ему одному известное. Такое внимание смущало, он попытался отвернуться, отвести взгляд, но его голову удержали за подбородок, вынуждая смотреть в глаза. - Теперь ты окончательно мой, тигр, - оповестил его Акутагава, и это прозвучало бы грубовато, но он смягчил свои слова теплым поцелуем в уголок губ. Так странно… как будто до случившегося сегодня было иначе. Разве он не считал так ранее? Ацуши это понимал еще после первого их поцелуя, осторожного, почти напряженного. И он не возражал. Они провели вместе несколько часов. Несколько роскошных, великолепных, теплых часов, наполненных бесценными минутками, разделенными на двоих. Ленивыми объятиями, прикосновениями кожи к коже, неторопливыми поцелуями и прямыми взглядами, разговорами вполголоса, а то и вовсе шепотом. Ацуши прятал лицо на его груди, сам лез обниматься, смущенный, но счастливый, и с ним больше не спорили, не возражали. Стена, которая еще пару часов назад казалась несокрушимой, исчезла, словно ее и не было. Они разделили на двоих принесенную Акутагавой еду, и он все не думал уходить. И в то же время Ацуши чувствовал, что ему есть что сказать. Он словно тянул время, задерживая нечто важное, но очевидно неприятное. И сам позволял тянуть, сам гнал из головы мысли о данном Хигучи обещании. Он должен бежать. Он сбежит. Так нужно. - Ти-и-игр, - тянул Акутагава, а затем бесстыдно вел ладонью по обнаженной груди – рубашку Ацуши хоть и накинул, но застегнул всего на одну пуговицу. И единственное, что хотелось в ответ – это выгнуться, отдаваясь ласке, признавая, что остальное неважно. Ведь оба этого хотели. Они пробыли вместе до глубокого вечера. Когда наконец телефон Акутагавы разразился звонком, уже заранее не предвещая ничего хорошего. Ведь ему, вероятно, уже давно звонили, здесь проблемы со связью, как говорила Хигучи. Акутагава отвечал короткими, односложными предложениями, моментально посерьезнел, собрался. Лицо стало хмурым и безэмоциональным. - Мне нужно идти, - бросил он, застегивая последние пуговички на плаще. - Угу, - кивнул Ацуши, провожая его взглядом до самой двери. Никакой нежности на прощание. Ни поцелуя, ни ласкового поглаживания, на которые он был так щедр еще пять минут назад. - Приду так скоро, как смогу, - заявил он перед тем, как запереть засов. - Угу… - повторил Ацуши. Нехорошие предчувствия появились у него уже в ту секунду. Хигучи навестила его спустя пару часов после того, как Акутагава его покинул. Строгая осанка, прямой взгляд, полный решимости. У нее были доказательства. Она сунула в его руку черно-белую бумажку – ксерокопию некого важного документа. Ацуши не стал даже читать его, удивленно подняв на нее глаза. Почему-то сразу почувствовал себя виноватым, как мальчишка, ворующий на кухне в приюте пирожок, полагающийся только во время обеда - Ты передумал, значит? Решил испытать судьбу? - Я не… - Завтра тебя выдадут тому, кто назначил за твою шкуру крупную сумму. Ацуши пораженно распахнул глаза. Кто? Фицджеральд выжил и вернулся, чтобы мстить? Такие слухи ходили, но…а может, тот человек, который запустил повторно взрывной механизм на Моби Дике? Или кто-то новый, с пока неясными планами… кто?! - Не спрашивай, - мотнула она головой, уже по выражению его лица все поняв, - лучше ответь сам – ты хочешь этого? Ты допустишь подобное? - Нет. Он все-таки заглянул в бумагу, пробежал глазами по ряду ровных строк, по размашистой подписи, в которой угадывалось имя главы портовой мафии, по собственному имени в графе «передано». Что это?.. Хотелось спросить, знает ли Акутагава. Возможно, тогда он сам помог бы ему сбежать? Или не помог бы? С удивлением он осознал, что не хочет знать ответ. Даже боится его. Руки внезапно начали трястись, и он отбросил бумажку, сжал кулаки – так привычнее. - Тогда тебе нужно сбежать до наступления утра. Времени почти не осталось. Очевидные слова прозвучали для него ушатом ледяной воды. Ацуши крепко зажмурился, словно отказываясь принимать такую действительность. Желая вернуть то, прежнее. Ведь прошло так мало времени! А он был счастлив по-настоящему. Не было никаких проблем, только они вдвоем. - Ты слышишь, мальчишка? Ты должен бежать сегодня. Не медли. - Да… Он уже нащупал в кармане брюк маленький ключик. - Я распоряжусь, чтобы через час у бункера никого не было. Препятствий для тебя не окажется. Сделай все быстро. Он нахмурился и повернулся к девушке. - А почему ты помогаешь мне? Лицо Хигучи больше не выглядело жестким. Теперь она казалась печальной, даже несчастной. - Не стоит во мне ошибаться. Я помогаю не тебе. Я стараюсь ради него. Ведь я его помощница. Ацуши понял все без лишних объяснений. И, по сути, получил свой ответ.