Insomnia

— Я должен что-то сделать, брат, я должен! Рон был похож на раненого зверя: и без того неопрятная рыжая шевелюра растрепалась еще больше, взгляд метался в наступающем безумии, а раскрасневшиеся веки выдавали еле сдерживаемую внутреннюю истерику. Он влетел стремительно, подобно торнадо, и перевернул всю скромную утварь в их палатке, а теперь носился из угла в угол в поисках ответов, которых не было ни у ночной тишины, ни у Джорджа. Последний только очнулся от непродолжительной дремы и уже успел пожалеть о том, что ни Перси, ни Чарльз не смогли поучаствовать в этом семейном сборище — в одиночку скручивать Рона было труднее. — Ты вроде бы уходил потрепаться с Джинни. Что произошло? Что вообще могло успеть произойти за это время? — Гермиона — вот что произошло! Ты знал? Рон внезапно остановился и посмотрел на брата стеклянными глазами. — Что с Гермионой? Кого знал? — Джордж неохотно поднялся и протер глаза. — Кончай говорить шарадами или мне придется прибегнуть к «Силенцио». Близнец сидел на твердой лежанке, укутав ноги в старательно связанный миссис Уизли плед, что согревал не хуже добротной буржуйки. Он не сразу сориентировался в полумраке просторной комнаты, образовавшейся в палатке благодаря магии. Однако, привыкнув к тусклому свету ночника, заметил состояние брата и ощутил легкий укол смутной тревоги. — Это правда? — продолжил Рон тихим голосом, не внушавшим доверия. — Моя жена спит с кем-то еще? Слова прогремели раскатом в походно-безмятежной обстановке палатки. Джордж пошатнулся, с недоверием посмотрев на брата. — Мы сейчас об одной и той же Гермионе говорим? — решил разрядить обстановку старший Уизли. — Или у нее началось раздвоение личности? Ты поправь, если я что-то путаю. Рон сорвался с места, моментом подскочив к брату, схватив его за грудки и вперившись помешанным взглядом в его глаза. Волна ярости, что удовлетворенно клокотала и неумолимо надвигалась на младшего Уизли, захватила все пространство и медленно скручивала его в большую воронку. — Ты знал? Отвечай! — взревел Рон. — Ты знал?! Резко сжав запястья брата, Джордж с силой отпихнул его от себя. Рон едва не потерял равновесие, но все же остался стоять на ногах, раскачиваясь, как тряпичная кукла. Сердце близнеца колотилось в бешеном ритме, словно он не сидел сейчас в кровати, а гонял на старой-доброй тренировке по квиддичу. Тело пробирал озноб. Он не понимал, что происходит, и от этого казалось, что контроль над ситуацией ускользает, как мелкий песок сквозь раскрытые пальцы. — Слушай, ты присядь. Давай поговорим и попробуем… Закончить свою фразу старший из братьев не успел. Надломно рассмеявшись, Рон аппарировал, оставив после себя ворох вопросов, не умещавшихся в голове. Джордж грубо выругался, откинул плед, спустился с лежанки и босыми ногами шагнул в прохладу комнаты. Холод обжигал горящие от вспышки гнева открытые участки кожи, но не давал спасительного отрезвляющего эффекта. Пульс так и бился, разнося по артериям боль, злость и раздражение на самого себя. Чтобы хоть как-то выплеснуть это, близнец прошелся из стороны в сторону, засунув руки в карманы пижамных брюк, сжав кулаки и крепко стиснув зубы. Злость не отпускала. Точила и точила свои лезвия о его нервы, со скрежетом проводя острыми краями ножей по самым чувствительным точкам, пока не раздался пронзительный звук удара — кулак юноши впечатался в поверхность стола, еле выдержавшего «нападение». Он не мог допустить, чтобы еще с одним Уизли что-то случилось. И полное непонимание ситуации выводило его из себя. По этой дороге под причудливым названием «Жизнь» Джордж привык идти рука об руку с братом-близнецом. Их всегда было двое, и все для них делилось пополам. До того дня, когда Фреда не стало. Вопреки всеобщему мнению, Джордж не разбивал в доме зеркала, не громил «Всевозможные волшебные вредилки» и не спивался в сомнительных барах Лютого переулка. Он просто застыл, остановился. Освещенная дневным светом, его дорога померкла, превратившись в темный длинный серпантин. И на ней он был один. Без своего продолжения, без брата и соратника, зато с огромной кровоточащей дырой прямо посреди тела. Это была пустота. Затягивающая, безусловная, абсолютная. В пустоте было комфортно: ни чувств, ни сожалений. Она действовала, как хорошее усыпляющее зелье, — притупляла ощущения, сводила их на нет. Благодаря ей Джордж мог делать вид, что живет, притворяться, что остался прежним, и ежедневно выносить килотонны одиночества. Но пустота не могла быть постоянным спасением. Бесконечно прятаться не получалось даже в детстве — все равно приходилось выходить из убежища, пусть и самого надежного. Игра в прятки не поменяла свои правила и во взрослой жизни. Джордж осознал это, когда вдруг в разгар рабочего дня почувствовал ее, раздирающую и неумолимую, правильную и нужную, — боль. В шумном зале их семейного магазинчика мелькнуло знакомое лицо. Анджелина. Юноша не видел бывшую девушку Фреда почти год после событий хогвартской битвы. В школе они с братом постоянно боролись за ее внимание. Фред в итоге победил. Он вообще умел побеждать. Но это было давно, и внезапное появление Джонсон здесь было чудом, заставившим Джорджа вынырнуть из густого болота апатии. — Если честно, я не хотела заходить сюда, — сказала она прямо и без приветствия. — Но увидела эту дверь, обстановку за ней. И… тебя в окне. — Последний аргумент — самый убедительный, Джонсон, — улыбнулся юноша. Анджелина ответила тем же. В этот вечер они напились до беспамятства в ближайшем баре с нелепым названием «Проделки нарглов». Слова текли так легко, будто и не было войны, тела Фреда на каменном полу и всепоглощающей пустоты. Они говорили обо всем и ни о чем одновременно, глотали одну за другой рюмки имбирной текилы и смеялись беззаботно, как нашкодившие подростки. А на утро не могли вспомнить, каким образом разошлись по домам, потому что в их состоянии трансгрессировать и летать было нереально. «Уизли, кажется, ты проспорил мне антипохмельное зелье», — написала тогда Джонсон. Вот так неоднозначно, странно и просто началась новая глава в жизни Джорджа. Глава без названия, но с волной чувств, виной и оправданием которым стала дерзкая мулатка с глазами цвета крепкого кофе. Они переписывались, гуляли, болтали днями напролет и постепенно разделяли друг с другом боль. Уизли снова был не один на этой полуночной дороге с безликими фонарями. Юноша не сразу догадался, что влюблен. Это произошло в тот момент, когда день без нее начал казаться вечностью, когда отсутствие писем с подписью «Джонсон» лишало дыхания и мир останавливался, стоило ей посмотреть на него своим вызывающим насмешливым взглядом. Это чувство убивало его, и не только из-за Фреда. Джордж понимал, что они оба с Джонсон — калеки с рваными душами, что раны эти не пройдут, не зарастут. Они останутся. Каковы их шансы на счастье в таких условиях? И все же в ту декабрьскую ночь, когда она позвала его, Уизли пришел, отбросив все сомнения, отлично осознавая, насколько им будет непросто. Он не мог не прийти, не мог не забрать ее без остатка в плен нежных хлопковых простыней, опаленного желанием тела и сорванных нервов. Она стала его упоением — болезненным, прекрасным и трагическим. А он так и остался для нее тенью, отдаленно напоминающей Фреда. Джордж был готов с этим смирится и довольствоваться суррогатом любви. Единственное, к чему он был не готов, так это отпустить ее. Но Джонсон все ускользала и ускользала, упорно отрекаясь от жизни, счастья и всего, чего, по ее мнению, она не заслуживала. Даже на этой традиционной вылазке семейства Уизли девушка не разговаривала с Джорджем, изредка отвечая сдержанными полуулыбками на его шутки, которые сегодня сыпались особенно часто. Ее руки то тянулись к огню, то отдергивались. В этом простом движении было столько подтекста, понятного ему одному, что хотелось подскочить к Джонсон, встряхнуть ее и выкрикнуть прямо в лицо: «Прекрати!». Но Джордж сдержался. Тогда ему показалось, что вечер не может быть еще дерьмовее. И вот в палатку ввалился Рон — непохожий на самого себя. Он прокричал что-то невнятное, а потом исчез во мраке ночи. Теперь Джорджу нужно было что-то предпринять, но вместо этого он стоял, опираясь о стол, и слушал мерный звук редких капель дождя, что стучали по палатке. Секунды превращались в минуты, минуты разрастались, угрожая перейти в часы. А парень все стоял, вслушиваясь в дождь и вглядываясь в пустоту, которая манила своим бездушным забвением. Его смятение было прервано неуверенным шуршанием около входа. В палатку вошла Она. Растерянная, задумчивая, с проступающими слезами на глазах. Покусывая нижнюю губу, девушка медленными шагами двинулась в сторону Джорджа. Парень выпрямился и часто задышал. К его горлу подступила тошнота. Он не знал, чего ожидать, и боялся, что она пришла оборвать все то нестройное, раздирающее и хрупкое, что между ними было. Между тем Анджелина подходила все ближе, и тишина, объявшая палатку, начинала давить на перепонки раздражающим звоном. Грудь юноши часто вздымалась. Он был на грани того, чтобы трангрессировать отсюда куда подальше — босиком и в одних пижамных брюках. А девушка уже приблизилась настолько, что могла удержать его, если потребуется. Бежать было некуда. — Давай не сегодня, Джонсон, — напряженно сказал Джордж. Девушка же молчала и смотрела на него долгим уверенным взглядом. В нем было сложно прочитать что-либо, и парню оставалось лишь ждать. А когда ожидание стало совсем нестерпимым, Анджелина взяла его руку в холодные ладони и мягким движением приложила ее к своему животу. — Фред, — шепнула она. — Если будет мальчик, мы назовем его Фред.