Сердце света

Дорога к моему дому заняла у Алека тридцать девять минут и шестнадцать секунд. Я знаю это, потому что, стоило нам завершить разговор, как я начинаю паниковать. Алека воспитали военнослужащие, и он провел последние четыре года тренируясь и сражаясь в элитном эскадроне. Мое жилье выдает с потрохами тот факт, что меня воспитал Чингисхан в Монголии, и я боюсь, что один вид моего захламленного лофта вызовет у него невроз, и он никогда не вернется. Так что, тридцать четыре минуты я трачу на то, чтобы впихнуть все свое дерьмо в спальню — не то, чтобы я считал, что не затащу Алека туда если захочу, но, впервые, это не важно — и оставляю себе только пять минут на подготовку. Пять блядских минут. Хорошо, что я великолепен от природы; все, что мне понадобилось, это быстрая смена одежды и немного подводки, и я готов. Готов растянуться на диване и притвориться полностью собранным. Таким собранным, что я практически свалился на пол, услышав звонок в домофон. Когда я впускаю его, я слышу, как Алек громыхает по лестнице от самого первого этажа и представляю те потертые, черные, армейские сапоги, которые были на нем в кафе. Ужасные сапоги, но мне это не важно. Я подхожу к двери и открываю ее, чтобы он не стучал во второй раз, и он практически налетает на меня. — Куда-то спешишь? — спрашиваю я, подняв брови. — Прости, — отвечает он. Я чувствую его дыхание на своей щеке, мы так близко. Не понимаю, почему это производит такое впечатление на меня; я постоянно танцую с кем-то вот так вот близко. — Проходи, — говорю я, воспользовавшись возможностью коснуться его руки. — Хочешь снять свитер? Я моментально жалею о своих словах, но они, кажется, никак не повлияли на Алека. Он только качает головой и опускает свои рукава еще ниже, зажимая их в ладонях, закрываясь в себе. От этого движения мое сердце изнывает от боли, но сомневаюсь, что оно осознанное. Пока Алек проходит в гостиную и устраивается поудобнее, я бегу на кухню за стаканом воды. Я приношу ему стакан воды, подумав, что она ему понадобится, если он будет в свитере, и моему взору открывается странная картина: он стоит на коленях, его рука застряла под диваном. Хоть на нем и самые ужасные джинсы, какие только можно представить, вид его задницы выбивает все мысли из моей головы и стакан с водой выскальзывает из руки на пол. Стекло разбивается, а сам звук, очевидно, пугает Алека; он резко вскидывает голову, а его рука сжимает моего кота — вот из-за кого он в такой позе, осознаю я — который хорошенько кусает его прежде, чем вырваться. — Боже, давай я помогу тебе, — пискнул он, бросившись ко мне не поднимаясь с коленей, собирая осколки и вкладывая их в мою руку. Его пальцы нежно касаются моих, и я бессознательно делаю шаг к нему, полностью поглощенный процессом. — Мне нужно что-то, чтобы это все убрать, — прошептал Алек, опустив свое покрасневшее лицо вниз. — Не говори глупостей, — отвечаю я, внутренне радуясь тому факту, что, кажется, мое присутствие на него влияет так же, как и его на мое. — Усаживай эту милую задницу на диван, я сейчас вернусь. Он не возражает, и, когда я возвращаюсь, я приношу антисептический крем и пластырь для пореза на руке. Я хотел передать все это ему, но передумал, желание прикоснуться к нему настолько сильное, что я просто беру его руку и молюсь, чтобы он не отдернул ее. Он не делает этого, но я чувствую его слабую дрожь от моего прикосновения и пытаюсь украдкой смотреть на него, пока наношу крем. Его невозможно голубые глаза яркие и широко распахнуты, и он пытается дышать медленно. Он закусил нижнюю губу и, кажется, мои пальцы ввели его в транс. Я достаю фиолетовый пластырь из пачки и разглаживаю его на руке Алека. — Мне жаль, что это произошло. Председатель Мяо обычно не кусается. Он проводит языком по губам прежде, чем ответить, и мне стоит огромных усилий сдержаться и не наклониться к нему, облизав самому его губы. — Все в порядке, меня часто кусают. Он не понимает, что сказал, пока не стало слишком поздно. — Ну, это хорошая новость, — поддразниваю я, улыбаясь. — Потому что я люблю кусаться. Он выглядит так, будто паникует из-за моего комментария — будто он действительно думает, что я принял его за какого-то сексуального извращенца — и пытается сохранить лицо. — Нет. Нет, я не это хотел сказать, — он опускает взгляд вниз, на свои ноги, и я чувствую себя немного виновато из-за того, что дразнил его — я понятия не имел, насколько он невинен. Я делаю мысленную пометку опустить использование сексуальных намеков до минимума. — Я имел в виду, что у меня есть кот, — говорит он, поднимая взгляд на меня, чтобы оценить мою реакцию. — Его зовут Черч. — Черч? Алек кивает. — Да, мы с Изабель нашли его в заброшенной церкви возле нашего дома, когда были детьми, потому и решили назвать его так. Мы считали, что он — кот-ангел, который оказался там только ради нас. Жаль, что, на самом деле, он оказался сатанинским отродьем. Я смеюсь с выражения лица Алека, и он позволяет себе быструю улыбку. Улыбка освещает все его лицо, и я решаю сделать это своей личной миссией — заставлять улыбаться его больше. — Бедняга, он не может быть таким уж плохим. Алек выглядит серьезно, отвечая, и мне приходится закусить губу, чтобы опять не рассмеяться. — Серьезно, — настаивает он, — если бы существовал кошачий культ, Черч был бы тем, кто раздавал газировку. Мой смех, кажется, расслабил его, и он облокотился о спинку дивана, склонив голову набок. Пряди упали на глаза, но он, кажется, не заметил. Я собираюсь протянуть руку и убрать их, когда он наклоняется вперед. — Мне нравится эта репродукция, — говорит он, поднявшись и пройдя к картине на стене. — Я хотел сходить в музей Ван Гога, когда был в Амстердаме в последний раз, но все, чего хотела Иззи, это напиваться и спать с горячими голландцами. Я подхожу к нему, впитывая все цвета и штрихи, а так же замечая его благоговейное выражение лица, когда он оценивает картину. — Это не репродукция, — говорю я, прерывая его мысли. — Что? — открывает рот Алек. Я не могу удержаться и чувствую гордость. — Это. Как. Что? — повторяет он, неспособный собраться и спросить, как мне удалось заполучить оригинал. — Владелец картины был моим клиентом, — отвечаю я. — Я оказал ему услугу, и он решил так отплатить мне. — Наверное, услуга была просто огромной, — пробормотал Алек, еще больше восхищаясь картиной. — Что конкретно ты сделал? — спрашивает он, не глядя на меня. — Все, что я знаю о тебе, это то, что ты оказываешь «услуги» и живешь в огромном лофте, — он смотрит на меня обеспокоенно, и я уверен, что могу проследить ход его мыслей к … действительно дорогому мальчику по вызову. — Я не шлюха, если ты об этом подумал, — отвечаю я, угадывая по выражению его лица, что понял правильно. Я пожимаю плечами, желая, чтобы он сам додумался. — Я просто знаю нужных людей. У меня обширные связи. — А то это не заметно, — он бросает на меня такой взгляд, что я прекращаю дразниться. — Ладно, если людям что-то нужно, они приходят ко мне. У меня есть связи по всему городу — по всей стране, вообще-то — и я знаю, как устраивать все быстро. Нужно доказать, что бывший следит за вами? Я могу это устроить. Нужно найти утерянного брата или сестру, я приступлю немедленно. Пропуска на мероприятия, агенты, прослушивания — обычно, я могу дать людям все, что они пожелают. Алек все еще выглядит растерянным. — Так ты, выходит, частный сыщик? Я притворно вздрагиваю. — Не совсем. Я не ищейка — не собираюсь всю ночь проводить в слежке, когда у меня есть дела поинтереснее, если ты понимаешь о чем я, — я сдерживаюсь, чтобы не подмигнуть. — Я, скорее, промежуточное звено в цепи. Я знаю, с кем нужно связаться, чтобы решить любую проблему, — я делаю паузу, чтобы отдать должное не только себе. — И, эм, Рагнор немного помогает. Он — техническая сторона операции. — Похоже на магию, — говорит Алек, наконец, удовлетворившись ответом. — Такой вот я. Магнус Бейн, исполняет желания каждый день. Похоже, что Алек хочет что-то сказать, но решает промолчать, и возвращается к восхищению картиной. Я оставляю его; я так же реагировал, когда владелец — торговец произведениями искусства, которому понадобилась моя помощь, чтобы доказать, что он не продавал подделки — предложил расплатиться этой картиной. Он настоял, что, так как я сохранил ему репутацию и миллионы долларов, я мог выбрать любую картину, которую захочу. Я знаю, он подумал, что я выбрал Ирисы из-за ее стоимости, но он ошибался. Когда я был маленьким, в те несколько лет, что я провел с мамой и помню, мы ходили в музеи на выходных. Это было единственным, что нравилось нам обоим. Единственным, что заставляло меня чувствовать близость к ней. Ван Гога она любила больше всех, и, когда я смотрел на эту картину, то чувство близости возвращалось, пусть только на мгновение. Когда я вырываю себя из своих размышлений, я замечаю, что Алек смотрит на меня. В отличии от меня, он не может делать это незаметно. — Я мечтаю о картине, а затем я рисую свою мечту, — говорит он. Я поднимаю взгляд и он продолжает. — Это сказал Ван Гог. «Я мечтаю о картине, а затем я рисую свою мечту». — Ты запоминаешь известные цитаты, чтобы блистать на свиданиях? — спрашиваю я. Опять напрямую. Сомневаюсь, что Алек способен лукавить даже под дулом пистолета. — Нет, это просто привычка, — отвечает он. — И это — мое первое свидание. Он отводит взгляд обратно к картине, смущенный, но я на седьмом небе из-за его признания: что-то есть в его отсутствии опыта, что интригует меня и заставляет нервничать так, как я не нервничал лет с тринадцати. Я не хочу облажаться с ним. Я улыбаюсь ему и иду к дивану. — Так, ты запоминаешь цитаты просто так? Зачем? Он подгибает одну ногу под себя, когда садится. — Не то, чтобы это был мой выбор. Когда я был на задании в Ираке, я попал в эскадрон с незнакомыми ребятами. Большинство знают меня из-за родителей, так что узнать новых членов команды было непросто. Люди обычно делали вывод, что меня отправляли на задания по приказу матери, чтобы я смог докладывать ей обо всех их ошибках. Или то, что я не был достаточно хорошим солдатом, и выезжал только за счет матери. Или оба варианта. Он замолкает, и я киваю, чтобы показать ему, что мне не скучно. Он делает глубокий вдох и продолжает. — Но был один парень, похуже остальных. Он доставал меня самыми разнообразными способами, что включало в себя цитирование целых абзацев на других языках и известных стихотворений, и он вел себя так, будто это все были выпады в мою сторону. Затем, однажды, когда он был особенно несносен, я дал сдачи, — он смущенно улыбается, будто поверить не может, что поступил так грубо. Я от всего сердца надеюсь, что он никогда не увидит наш с Келли срач — он, наверное, никогда его не забудет. — В любом случае, я начал цитировать случайные абзацы на всех знакомых мне языках. Это заняло минут десять, и, когда я закончил, он просто улыбался мне, будто все эти издевательства были какой-то проверкой, которую я, наконец, прошел, — он останавливается, и я замечаю, как изменилось выражение его лица — что-то, что он отчаянно сдерживал. — Ты в порядке? — я спрашиваю, подсаживаясь ближе. — Да, — он отвечает. — Просто, я не особенно распространялся о том, что произошло с тех пор, как вернулся. Я рад, что могу поговорить с тобой, — скромно улыбнулся он. Я улыбаюсь ему в ответ. — Так, как же звали этого тирана, которого я должен поблагодарить за эту импровизированную цитату Ван Гога? — Джейс, — произносит он нежно. Слово звучит как шепот, прикосновение. — Джейс Эрондейл. Какая уж тут конкуренция. Я чувствую, как во мне кипит зависть, и понимаю, что ревную. Ревную к парню, которого никогда не встречал. К парню, которого Алек, очевидно, любит. К парню, ради которого Алек бы умер — он почти что сделал это. К счастью, Алек не хочет задерживаться на этой теме, так что мы легко сменяем ее. Как только он начинает говорить, я вижу, что с ним интереснее, чем с кем-либо из моих знакомых. Он много рассказывает об их с Изабель приключениях как детей военных, и мне приятно видеть, как он медленно расслабляется, когда устраивается поудобнее на диване и начинает сильно жестикулировать. С каждым его смехом или нервной заминкой он затягивает меня сильнее — я все больше и больше хочу узнать о нем. Уже за полночь, когда мы понимаем, что ему пора. Иззи пишет Алеку панические сообщения — она думает, что его похитил странный водитель такси или что-то типа того — и он так расстраивается из-за того, что ему придется уйти, что я забываю о Джейсе Эрондейле… почти. Я провожаю его. Когда он готов выходить, и мы облокотились о входную дверь, я вижу, как он ожесточается. Его расслабленность уходит, яркие глаза становятся нервными опять. Я вижу, что он тянется к дверной ручке, и кладу свою руку поверх его. — Если я поцелую тебя сейчас, ты убежишь и опять забудешь позвонить мне? Он качает головой, и я тянусь рукой к его волосам, провожу пальцами по ним у его висков. У него перехватывает дыхание, и я провожу рукой по его щеке, прежде, чем обнять его за шею. Второй рукой я обнимаю его за талию. Оставаясь верным своему слову, он не убегает. Вместо этого, он обнимает руками мою шею, притягивая меня ближе. Когда его пальцы касаются моей кожи, дрожь проходит по моей спине. Я чувствую покалывание, которое поднимается в горле, и, хоть я и целовал больше людей, чем смогу вспомнить, это чувствуется как первый поцелуй. Грязные, пьяные поцелуи, за которыми следовал грязный, пьяный секс и в подметки не годятся тому, что я чувствую, когда Алек прижимается ко мне всем телом, нетерпеливо раскрывая губы. Когда наши губы встречаются, я чувствую, как он растворяется во мне. Моя нога касается его ноги, он вздыхает, и это наполняет все мое тело теплом. Этот поцелуй откровеннее того, что был в моей спальне, и язык Алека неуверенно ищет мой. На вкус он такой, как я помню. Когда ему, наконец, стал нужен воздух, я выцеловываю его шею, точнее ту малую часть, что открыта. Мои чувства переполнены; запах, вкус, все, что я чувствую — это Алек, и, когда он отстраняется, я едва могу удержаться на ногах. Он выглядит так же, его губы сияют так же ярко, как и глаза. Когда он уходит, я прячусь за занавесками и наблюдаю, как он садится в такси. Все, что я чувствую, это вес его рук на моей шее, все, чего я хочу — идти за ним. Его запах впитался в мою футболку, а вкус его губ все еще чувствуется на моих губах. Я направляюсь в ванную, но передумываю, и иду прямо в постель. И я засыпаю, окруженный Алеком Лайтвудом.