Сердце света

Едва за Алеком захлопнулась дверь, как побледневший Джош оттолкнул меня. Я отшатнулся и сделал несколько шагов, прежде чем остановиться, но у меня все еще двоилось в глазах. — Что, во имя Господа, ты творишь? — кричит он, хватая меня за руку и отводя к дивану. — Я не делаю ничего во имя Господа, — замечаю я, падая на подушки. Я трусь лицом о бархат. Он такой мягкий. Почти такой же, как и кожа Алека. Эта мысль сжимает мне горло, и я борюсь с болью. Ну уж нет, я не проведу этот день в рыданиях, мне хватило и вчера. Джош надевает обратно свою рубашку и стоит напротив меня, положив руки на бедра. — О, это уж точно. Ты делаешь все во имя Магнуса Бейна. Для Магнуса Бейна и Магнуса Бейна одного. И плевать ты хотел на то, что чувствуют остальные. Слова Джоша ранят, но я едва ли замечаю эту царапину среди сотен других на моем сердце. — С чего бы мне беспокоиться о чувствах Алека, Джоши? Ты вроде как ненавидел этого придурка? — Ты знаешь, не все крутится вокруг Алека. Я сделал так, как ты просил меня. По щелчку твоих пальцев я снял рубашку, взъерошил волосы и позволил тебе ущипнуть мою шею — что, блять, было больно, но ладно — и я чувствовал себя полным козлом, стоя перед Алеком в таком виде, но проблема не в этом. Я говорю не об Алеке, который мне и правда начинал нравиться. Я говорю о себе. О себе, Магнус. Я пытаюсь сесть прямее, но не получается. — О тебе? — смог выдавить я. — Что я натворил, Джош? Я не хочу и тебя злить, ты мне нужен. Мне просто нужна была твоя помощь. — Как и всегда, Магнус. Нужна информация? Идешь к Джошу. Нужен кто-то, чтобы посторожить тебя в общественном туалете? Идешь к Джошу. Нужен кто-то, чтобы вычистить блевотину из твоих волос после того, как ты вышвырнул парня, которого трахал? Идешь к Джошу. Так я тебе открою правду: меня не только использовать можно, Магнус. У меня есть чувства. Ты не слепой и не тупой, и я знаю, что ты знаешь это. Возможно, где-то в моей ДНК и есть достойная молекулярная цепочка. Один маленький ряд нуклеотидов, которые будут стоить всех паршивых черт характера, которыми наградили меня родители. К сожалению, если эта цепочка и существует, сейчас она тонет в виски. — О, Джош, — пренебрежительно бросаю я. — Это был просто поцелуй. Не будь такой принцессой. Джош слегка шмыгает носом, и я замечаю, что он пытается сдержать слезы. Опять же, я пытаюсь чувствовать себя дерьмово, но я уже давно потерял эту способность. — Ага, Магнус, я знаю, что это был только поцелуй. Но ты не можешь просто брать и целовать меня, когда тебе заблагорассудится. Я не хочу быть тем человеком, которого ты целуешь, чтобы Алек ревновал. Притворный поцелуй, удар твоему бывшему. Алкогольная дымка успешно стирает всю боль Джоша, так что все, на чем я могу сосредоточиться, это моя собственная боль. — Так что я должен был сделать, а? Просто стоять и ждать, когда он бросит меня? Позволить ему сказать, что парень, ради которого он чуть не умер, оказался геем и, блять, спас его от каминг-аута? Я просто хотел, чтобы он знал, какого мне было наблюдать за их поцелуем. Я просто хотел показать ему. Я просто хотел, чтобы он увидел, — я срываюсь со сдавленным всхлипом. Джош садится рядом, его лицо уже не пылает яростью. В его глазах все еще блестят слезы. — Я понимаю тебя, Магнус, правда. Все, что ты чувствуешь сейчас, и я сам чувствовал последние десять лет. Я знаю, что ты хотел заставить Алека увидеть, потому что я пытался заставить тебя увидеть меня практически всю мою жизнь. И это нечестно, что ты мучаешь Алека за счет меня. Я не знаю, как должен ответить. Я уже долгое время знаю о чувствах Джоша, но я никогда не говорил с ним о них. Джош — единственный, кто был мне настолько небезразличен, чтобы я с ним не спал, потому что я не мог потерять его. — Джош, прости меня. Прошу, не нужно меня ненавидеть. Я не могу потерять и тебя. Я потерял всех, кого люблю, и я не выдержу, если и ты уйдешь. Джош берет мою руку и подносит ее к своим губам. — Ты не потеряешь меня, Магнус, ты мой лучший друг. Но, как друг, я обязан сказать тебе, что ты поступил сегодня как первоклассный козел. Со мной, и так же с Алеком. Ты не думаешь, что должен объясниться с ним? Чертовы слезы все же прорываются, и я опять плачу. Джош был рядом десять лет, терпел мои выходки, и я никогда даже не думал о том, чтобы помочь ему справиться с его чувствами. — Как бы мне хотелось любить тебя, Джош, — всхлипываю я, из-за виски не подумав, что сболтнул ужасную, блять, вещь. — Как бы мне хотелось не любить его. Джош просто опускает мою голову себе на колени и проводит пальцами в моих волосах. Все мое тело пронизывает боль воспоминания об Алеке, который делал то же самое после вечеринки. — Почему ты не дашь ему шанс объясниться? Алек вроде не похож на того, кто стал бы изменять. Он казался очень расстроенным, увидев меня здесь. — Я знаю, что видел, Джош, — возражаю я. — И я не хочу оживлять это в памяти снова. Сказать — не значит сделать. Потому что, закрыв глаза, я вижу только их. Идеальное тело Джейса, прижимающееся к Алеку. Я стараюсь не думать о том, что произошло после, но мое воображение — та еще сука в последнее время. Интересно, смотрел ли Алек на него так же, как смотрел на меня две ночи назад, с румянцем и сияющими глазами. Скорее всего, нет. На Джейса он смотрел, должно быть, по-другому, по-особенному. Алек любит Джейса. Джейс получает все. Я начинаю всхлипывать сильнее, и Джош наклоняется, позволив зарыть мне свое лицо ему в шею. Он замирает, обнимая меня, пока я плачу, а я, как и положено моральному уроду, даже на секунду не задумываюсь как это, должно быть, тяжело для него. Все, о чем я могу думать, это то, что по ощущениям Джош — не Алек, он не пахнет как Алек и не смущается как Алек, и этого достаточно для того, чтобы стереть все остальное. На следующее утро все, что я чувствую, это боль. Дробящая. Пульсирующая. Раздваивающая мою голову. Во рту сухо и противно. Я перекатываюсь, и вся комната едет. Мой живот урчит, и с губ срывается низкий стон. Когда я заставляю себя открыть глаза, я вижу стакан воды, два Тайленола, пачку чипсов и мандарин на столе перед собой. Позади виднеется записка от Джоша: Не обольщайся. Ты все еще придурок. Записка приносит с собой поток воспоминаний со вчерашнего вечера, и я не могу сдержать тошноты. Я бегу в туалет, чуть не убившись по дороге. Хорошо, что я успел добежать до унитаза раньше, чем из меня вышла та скудная еда, которую Джош заставил меня съесть вчера. Как только я проблевался, я уселся, обняв унитаз, и дрожа всем телом. Мне холодно, и я чувствую себя слабым, но не хочу двигаться. Движение приносит еще больше боли. Хотя, после того, как я вчера поступил с Джошем, я, должно быть, заслуживаю еще больше боли. Путь обратно к дивану похож на какой-то, блять, марафон. Неважно как легко я пытаюсь ступать, звук шагов раздается в моей голове как гонг. Как только я падаю, я беру телефон, чтобы написать Джошу, но я уверен, что даже щелчок ключей будет слишком для меня сейчас. Надеясь, что еще немного сна поможет мне, я выпиваю две таблетки Тайленола, которые оставил Джош, и зарываюсь лицом в подушку. Как только я начинаю дремать, я слышу звонок домофона. Боль, которая разрывает мой череп, такая сильная, что на секунду мне кажется, что со мной случился удар. Возможно, разрыв аневризмы? Можем ведь помечтать. — Уходи, — каркаю я. — Кто бы ты ни был. К сожалению, мир, похоже, возненавидел меня. Голос моего загадочного посетителя прорывается из динамика, и я знаю, что, если прежде мне и не было по-настоящему плохо, это вполне может случиться сейчас. — Магнус, малыш, открой дверь. Камилла. Моя маленькая французская вишенка на вершине худших выходных в моей жизни. Зная, что она не оставит свои попытки и не уйдет, я выбираюсь из дивана. Я подхожу к двери и открываю ее, а затем наливаю себе выпить. К хуям лекарство от похмелья; единственный способ пережить эту встречу, это тяжелый алкоголь. Мне приходится покинуть кухню, когда цоканье каблуков уже отчетливо слышно, потому что я боюсь, что и в самом деле могу схватить столовый нож и заколоть ее. Я глотаю двойную порцию, а затем опять наливаю себе прежде, чем она проскользнет в квартиру. — Камилла, — я даже не смотрю на нее, когда говорю это. Вместо этого я просто возвращаюсь в гостиную и предлагаю ей стул. — Прошу, садись. Камилла поднимает брови, но присаживается. — Какой джентльмен, — промурлыкала она, и уголки ее губ дрогнули. Я делаю глоток. — Не льсти себе. Чем раньше мы расправимся с этим, тем раньше ты избавишь мою мебель от своей дешевой французской задницы. Запах шлюхи выводится невероятно долго. Камилла прищуривается, но продолжает улыбаться. — Осторожней, Бейн, — предупреждает она, ее грудной голос напоминает мне скорее роющую лягушку, чем роковую красотку. — Что я тебе говорила о том, чтобы быть вежливым? — К хуям вежливость, — говорю я, поставив бокал на книжную полку позади. — Ты пришла сюда ради одного, и ты знаешь это. Ее улыбка становится шире. — Правда. Я полагаю, это значит, что ты принял решение. Как будто у меня был выбор. Хоть он и растоптал мое сердце, я никогда не смогу так ранить Алека. Сценка, которую мы разыграли с Джошем, была детской и жалкой, и он забудет о ней. Сомневаюсь, что она вообще задела его. Возможно, задела его гордость. Эти фотографии, если они выйдут наружу, разрушат его жизнь. Разрушат его карьеру. Я встаю и аккуратно снимаю картину со стены. — У тебя есть фотографии? Она кладет конверт на стол, и я достаю юридический документ на продажу из маленького ящика на самой высокой полке. Я бросаю его ей. — Если эти фотографии хоть когда-нибудь всплывут, картина вернется ко мне. Камилла практически слюни пускает, читая документ. Она достает ручку из сумочки и показушно снимает колпачок. Затем, большими, витиеватыми буквами, которые выглядят скорее безвкусно, чем элегантно, она подписывается. И все кончено. Вот так вот, маленькая часть моей матери, которая украшала этот дом, исчезла. Воспоминания о первом свидании с Алеком уплыли в ее костлявых пальцах. Прежде, чем чернила высохли, она начинает смеяться. — Любовь, — с издевкой говорит она. — Делает из людей дураков. Я беру в руку бокал для поддержки. — Я удивлен, что ты вообще можешь произнести это слово. Я не жду от тебя, что ты поймешь, что оно значит. Она пожимает плечами. — Я достаточно понимаю, чтобы держаться от этого подальше, — она наклоняется, чтобы опять поцеловать меня в щеку, но, на этот раз, я хватаю ее за плечи и удерживаю напротив. — Слушай меня, злая сука, — прошипел я. — Если хоть одна копия этих фото всплывет, я клянусь, я прикончу тебя. Твоей репутации не хватит даже на приличную коробку, чтобы жить на улице. Сейчас ты берешь эту картину, и ты держишься подальше от меня и от Алека. Ты поняла? Она не отвечает, просто берет картину и выходит из квартиры, не бросив ни одного взгляда. Она не побеспокоит меня. Она знает, что я не шутил. Мне не придется больше беспокоиться из-за Камиллы Белкурт. Я допиваю коктейль и аккуратно вынимаю фотографии из конверта. Я несу их в кабинет, и начинаю пропускать их через машинку для уничтожения бумаги. Когда я добираюсь до последней, я останавливаюсь. На фото, Алек проводит рукой вверх по моей руке. Закусив нижнюю губу, он смотрит на меня так, будто важнее меня для него нет никого. Мое лицо не видно, но это не важно. Выражение на его лице говорит о том, во что я хочу верить. О том, чего я так хотел бы. Я не могу уничтожить ее. Вместо этого, я иду в спальню и ныряю под одеяло. Не знаю, пахнут ли еще простыни Алеком, или это опять мое извращенное воображение, но я сразу же тону в сладком заблуждении. Я кладу фото на подушку позади меня и смотрю на взгляд Алека пока, наконец, не засыпаю.