Сердце света

Один плюс в этой ужасной ситуации — никто не наблюдает, как я распадаюсь на части. Иззи на съемках, потому я могу полностью воспользоваться ситуацией и хандрить не опасаясь, что мне помешают или будут задавать вопросы. Я могу наорать на холодильник, и никто не посмотрит на меня косо, могу растворяться в душе, не беспокоясь о том, что перерасходую горячую воду, и могу часами пялиться на фотографию Магнуса в моем телефоне, и никто не задумается о моей вменяемости. Я спокоен только тогда, когда смотрю на это фото. Я теряюсь в нем, и убеждаю себя хотя бы на мгновение — иногда на несколько секунд, иногда на час и более — что этот Магнус, милый, спокойный Магнус именно тот, кто живет на другом конце города. Высекая образ этого Магнуса, с прядками волос упавшими на лицо, приоткрытым ртом, полностью расслабленным лицом, в мой мозг — это единственное оружие против моего самого свежего воспоминания о нем. Это единственное, что останавливает меня, когда я начинаю представлять, чем он занимался, когда я вчера приехал к нему. Чем он занимался, когда я ушел. Чем он и сейчас занимается, скорее всего. Я не могу думать об этом. Потому что мысли о маленькой, бледной ручке, которая гладит бедра Магнуса, или о фиолетовых прядях, разметавшихся на его груди, или о зацелованных губах, спускающихся по его шее, я схожу с ума. Но, кажется, все что я делаю — это думаю. Думаю о том, касался ли Магнус Джоша так же нежно, как меня, или он был рад, что ему не приходится быть нежным. Целовались ли они медленно и шептали слова любви, или они делали это быстро и яростно, сбрасывая со стола книги, ручки, фотографии в рамках, потому что пара шагов до кровати — это слишком далеко. Остались ли они в постели обниматься и смотреть фильмы, или вышли и с гордостью демонстрировали свою любовь миру. Я честно не знаю, что хуже: думать о том, что Джош стал мной, или о том, что мне никогда не доставало силы стать им. Мне и правда стоит удалить эту фотографию. Удалить фотографию и найти себе другое занятие, а не сидеть и думать о Магнусе и Джоше. Заняться чем-то продуктивным. Я открываю фотографию в миллионный раз, и мой палец замирает над иконкой с мусорной корзиной внизу экрана. Все, что мне нужно сделать, это нажать и фотография исчезнет. Должно быть просто; ведь сначала он изменил мне, затем он оскорбил меня, а потом он швырнул и то, и другое мне в лицо. Я понимаю, что сбегать от него было дерьмово, но какими серьезными могли быть его чувства, если ему понадобилось меньше суток, чтобы заменить меня кем-то другим? Была ли важна ему наша ночь вместе, если он мог просто взять и сделать то же самое с кем-то другим прежде, чем простыни остыли? И все же, даже если что-то и должно быть простым, или логичным, или правильным не значит, что так оно и есть. Я бросаю телефон на кровать и направляюсь на кухню; я думаю, что, если я хочу прийти в себя, мне стоит начать с менее важных решений, например с того, какое же мороженое съесть. Я только закончил перебирать отстойное мороженное Изабель и добрался до ванильного, когда услышал звонок в дверь. Звук такой неожиданный, что я роняю мороженное на ноги. Молодец. Я хочу проигнорировать гостя, но, когда ты растешь в семье военных, ты учишься не игнорировать звонящего в дверь. С каждым неожиданным посетителем твой желудок скручивает, потому что ты знаешь, что сегодня мог бы быть именно тот день. Изабель хотя бы сможет узнать, если что-то случится со мной, от наших родителей; если же что-то случится с ними, нам так не повезет. Когда я отрываю дверь, я чувствую странную смесь эмоций: облегчение, но вперемешку с накрывающей яростью и огромным желанием крушить. — Джош, — я стараюсь сказать как можно спокойнее. — Обычно я не бью людей, которые не могут защитить себя, но, кажется, я сделаю сейчас исключение. Джош не выглядит испуганным. По правде, он выглядит слегка грустным. Я думаю, именно это останавливает меня от того, чтобы схватить его тощую, маленькую шею. Он не выглядит счастливее меня. — Ты не можешь сделать мне больно, Алек, — шепчет он. — Мне уже не будет больнее, — он осматривает меня, замечая немытые волосы и убогие пижамные штаны. — И я гарантирую тебе, что, избив меня, тебе не станет лучше. — С этим я бы поспорил, — говорю я, делая шаг к нему. — Я бы с радостью выяснил это методом проб и ошибок. Джош не отходит. Вместо этого, он достает из кармана скомканную бумажку. Он распрямляет ее, разглаживая углы, и мое сердце учащенно бьется. У меня немного кружится голова, и я хватаюсь за дверь. Это моя вчерашняя открытка. — Откуда она у тебя? — Так, значит, ты все же приносил ее Магнусу, — это не вопрос. Он улыбается. — Я знал. Я знал, когда ты вчера заявился к нему. Упоминание дома Магнуса будит гнев, который и так бурлил на поверхности. Я делаю еще шаг вперед и выхватываю открытку из рук Джоша. Это резкое движение наконец заставляет его вздрогнуть. — Джош, я дам тебе три секунды, чтобы ты развернул свою тощую, блондинистую задницу на сто восемьдесят градусов и свалил из моего дома. Вместо того, чтобы обратить внимание на мое предупреждение, Джош просто поднимает на меня взгляд, и я вижу непонимание в его глазах. — Я не понимаю, Алек, — со злостью говорит. — Если ты любишь Магнуса, какого черта ты делал с Джейсом? — Джейс? — изумленно переспрашиваю я. — Что заставило тебя думать, что я хочу чего-то от Джейса? — Я знаю, что он был здесь, — отвечает Джош. — Так что прекрати изображать святую невинность. Возможно, это мне стоит угрожать тебе выбить из тебя дерьмо за то, что ты разбил сердце моего лучшего друга. В любой другой ситуации я бы рассмеялся, но сейчас я безумно хочу, чтобы он попробовал. Если он нанесет первый удар, я не буду чувствовать себя таким виноватым, когда побью его. Он не двигается, так что я отвечаю с насмешкой. — Разбил его сердце? Я уверен, что парни с разбитыми сердцами не проводят ночь, трахая своих жалких лучших друзей. Джош краснеет, но приближается. — Боже, вы с Магнусом такие козлы! Господи, вы оба так заняты тем, чтобы купаться в жалости к себе, чтобы разуть глаза, — он делает глубокий вдох и повышает голос. — Я уверен, вам обоим так просто унижать меня, но, если бы хоть кто-нибудь из вас приложил столько же усилий, чтобы поговорить хоть пять секунд, мне не пришлось бы разбираться со ВСЕМ. ЭТИМ. ДЕРЬМОМ! Он издает громкий стон и трет виски. Я слишком занят тем, чтобы понять о чем он говорит, чтобы сформулировать ответ. Молчание играет ему на руку. Скрестив руки на груди, он смотрит на меня. — Алек, ты целовался с Джейсом, когда ушел от Магнуса, или нет? — НЕТ! — взрываюсь я. — Я не целовал Джейса. Он появился здесь и признался в своих чувствах ко мне, затем поцеловал меня, и знаешь, что я сделал? Оттолкнул его и сказал ему, что я люблю Магнуса. Лучше бы я не делал этого. А почему… Джош закрывает мне рот рукой. — Не говори, пока я не разрешу тебе, — командует он. — А теперь, почему ты не объяснил ничего Магнусу, когда пришел к нему? — Объяснил? — срываюсь я. — Ты был там, Джош, как ты думаешь, почему я не объяснил ничего? Джош опять стонет и дергает себя за волосы. — Аргх. Ну не знаю. Ты мог назвать Магнуса козлом — сказать, что отшил Джейса ради него. Я скрещиваю руки на груди. — Ни за что. Магнус принял решение; я не собирался пресмыкаться перед ним, умоляя, чтобы он любил меня так же, как я люблю его. — НО ТЫ ДАЖЕ НЕ СКАЗАЛ ЕМУ, ЧТО ЛЮБИШЬ ЕГО! — кричит Джош. — Ну и отлично, черт возьми, — кричу я в ответ. — Если он трахнул тебя меньше, чем через сутки после того, как признался мне в любви. — Алек, ты идиот. Я не спал с Магнусом. Я даже не целовался с ним, пока он не разыграл ту идиотскую сценку, чтобы ты приревновал. Магнус побежал за тобой тем утром и увидел, как ты целовался с Джейсом. Он сказал, что у тебя было достаточно времени, чтобы оттолкнуть его, но ты позволил этому случиться. Затем, он пошел домой, напился до чертиков и позвонил мне в два, блять, часа ночи, потому что у него закончилось бухло, и он не мог найти свою обувь, чтобы выйти и купить больше. Когда ты пришел тем утром, он подумал, что ты пришел, чтобы бросить его. Я был зол на тебя за то, что ты сделал больно Магнусу, так что я подыграл ему, хоть и думал, что это была ужасная идея. Я обещал Магнусу, что не вмешаюсь, но я знал, что был прав, когда нашел ту открытку. Я не знаю что ответить. Я стою, открыв рот и ожидая пробуждения. Потому что это, должно быть, сон. Теперь, когда Джош уже не кричит, из него будто выкачали воздух. Он подходит ко мне и усаживает на ступеньки. Мы сидим молча, Джош дает мне время, чтобы все осознать. — Зачем ты пришел? — наконец, говорю я. — Ты тоже его любишь. — Конечно, я люблю его, — улыбается Джош и выглядит так грустно, что это почти разбивает мне сердце. — Так ты и поступаешь, когда любишь кого-то — делаешь их счастливыми, и неважно чего это стоит, — он поворачивается лицом ко мне и прижимает колени к груди. — Я мог наблюдать, как Магнус распадается на части, и подобрать кусочки, надеясь, что в конце-концов он оценит все, что я сделал для него. Я мог бы быть под рукой, когда он был пьян и одинок. Я мог подпитывать его злость к тебе, пока она не превратилась бы в какую-то извращенную ненависть. Но я никогда бы не смог заставить Магнуса разлюбить тебя. Это тебя он хочет, Алек. Когда ты ушел, в нем что-то необратимо сломалось, а когда Магнус сломлен — сломлен и я. По его щеке бежит слеза, и Джош игнорирует ее. Я тянусь рукой и смахиваю ее, удивившись этому жесту. — Когда я увидел твою открытку, — говорит он, слегка покраснев, — я медлил. Я знал, что, если я выброшу ее, вам с Магнусом конец. И на одну ужасную секунду я хотел, чтобы так оно и было. Но я не поступил так, потому что я действительно люблю его. — Но как ты знаешь, что он до сих пор любит меня? — шепчу я, не желая опять надеяться. — Помнишь картину в гостиной Магнуса? — спрашивает Джош. — Ван Гог? Я чувствую укол в груди от мысли о картине Магнуса; она напоминает мне о нашем первом свидании. Я киваю, и Джош продолжает. — Так вот, у Камиллы были фотографии, на которых вы с Магнусом целуетесь. Она угрожала обнародовать их, если Магнус не отдаст ей картину, и он сделал это. Он отдал картину ей вчера, после того, как узнал о Джейсе. Если это не доказывает его любви к тебе, то я не знаю, что еще докажет. Мое тело атаковали сотни эмоций: грусть, вина, сочувствие, облегчение и накрывающая радость. Я не знаю, что я чувствую, или что я должен чувствовать, или что я хочу чувствовать. По большей части, я просто пытаюсь осознать то, что Магнус все еще хочет меня. Магнус все еще любит меня. Решив, что это уже и так самый ебанутый день в моей жизни, я просто обнимаю Джоша. — Ты заслуживаешь его намного больше, чем я, — прошептал я. Я чувствую, как слеза Джоша падает на мою щеку, и он дрожит в моих объятьях. — Я склонен согласиться с тобой, — отвечает он. — Но он хочет тебя. Для него всегда существовал только ты.