Два капитана

- Я люблю альбатросов, - говорит Швеция, вглядываясь вдаль. Там, над горизонтом, скользит одинокая гордая птица, задевая крыльями небосвод, и закат на её грудке кажется кровью, капающей прямо в море, стекающей по облакам, окрашивающей даже солнце… А альбатрос всё летит. Очень сильный. И очень одинокий. Дании отчего-то кажется, что Бервальд видит в нём себя. Но спросить – это неловко очень, наверное. Так выдёргивать из мыслей самое сокровенное – просто невежливо. Да и не должен он, Хенрик, так одной фразой подрывать свой тщательно сооружаемый образ жизнерадостного дурачка. Не то чтобы он на самом деле совсем уж им не был – но в нём же есть не только это! Просто со временем с образом страны срастается какая-то маска, а то, что развивается и меняется под ней, остаётся незаметным. Очень удобно. Россия – суровый и наивный, Америка – сумасшедший энтузиаст, Англия – джентльмен до мозга костей и любитель фей. Все не вписывающиеся черты – игнорировать. Напрочь. Навсегда. Можно сказать, это всё – большая игра. А Бервальд – суровый тоже (но в глубине души всенепременно нежный, как цветочек). И Дания уже давно мечтает сорвать эту маску, отбросить её подальше, найти под ней много всего другого… Официально, так сказать. Потому что она неплотно прилегает к лицу, и за века совместного общения Хенрик успел уловить многие черты, так или иначе просочившиеся из-под неё. Они все меняются. Даже больше, чем люди. Как тысячи людей одновременно. Это тоже часть большой игры, и поэтому Дания не может просто взять и ответить что-то наподобие: «Мм, здорово. А я люблю тебя». Только стоять и смотреть на летящую вдоль горизонта птицу, стараясь не обращать внимания на слезящиеся глаза и бешеное, почти нереалистичное желание опрокинуть Шве прямо на аккуратную плитку набережной. И постараться (неловко, неумело, нелепо) взять его за руку. А сложнее всего делать вид, что это всё – закат над морем, альбатрос, глупые бессмысленные разговоры, бесконечные посещения Стокгольма – только пустая скука, ничего больше.